kmartynov

Примерно сто лет назад в США зародилось новая культура. Ее адепты утверждали, что технология обмена информацией, доступная к тому моменту всем и каждому, изменит мир. Люди станут свободно общаться друг с другом, преодолеют наконец национальные и языковые ограничения, станут делиться идеями, из пассивных обывателей превратятся в творцов своих жизней. Этой технологии предрекали бесконечные образовательные, научные и, главное, коммуникационные возможности. Речь, разумеется, шла о радио.

Правда, уже в 1912 году частоты свободного пользования, открытые для радиолюбителей, были ограничены, введено государственное лицензирование. Десятилетием позже американские радиоволны было поделены между тремя национальными вещательными корпорациями. Мечта об обществе свободных граждан, обменивающихся сообщениями друг с другом без посредников, ушла в прошлое. Радиоприемник с музыкой, развлекательными программами и новостями стал надежным другом каждой американской семьи, а вот немногочисленные длинноволновые передатчики остались пылиться в дальних комнатах. Оказалось, говоря сегодняшним языком, что контент приятнее потреблять, чем создавать.

Мораль этой радиосказки понятна. Мы сегодня тоже считаем интернет новаторским медиа, который перевернет социальную реальность. Пользователи сети — это совсем не те старые пустоголовые телезрители, говорим мы. Это образованные, самостоятельно мыслящие, ответственные индивиды. Жаль, что их пока не так уж много (тут мы обычно вздыхаем).

В 1990-е интернет, забывший о своих научных и военных корнях, представлял собой пеструю мешанину отдельных небольших сайтов. Даже самая захудалая веб-страничка претендовала на уникальность, а заодно на отражение уникального внутреннего мира своего автора. Термин «веб-серфинг» появился именно в ту эпоху, и тогда эта метафора путешествия в сети еще что-то значила.

Современный интернет совсем не такой. Людям не хочется возиться с созданием собственных интерфейсов, как когда-то не хотелось изучать принципы работы радио. Наступило время стандартных решений — социальных сетей и массовых площадок для блогов. Бывшие веб-революционеры, стоявшие у истоков сетевой культуры и успевшие состариться вместе с ней, проклинают эти изменения.

Подмечено, что стандартизация интерфейсов не проходит бесследно для самого содержания наших страниц. В социальных сетях мы становимся похожими друг на друга. В сети проникли профессиональные медиа, поэтому нам уже нет необходимости создавать собственный контент. Наше участие в информационной картине мира ограничивается простейшими комментариями, которые пишутся без всякой надежды найти вдумчивого читателя. До логического завершения все это доведено в концепции «лайка».

И все же время печали еще не пришло. История с радио подсказывает, что речь идет скорее о естественном ходе вещей. Нужно изучать динамику развития интернета и попутно избавляться от мифов. Одним из таких мифов является уже упомянутое утверждение, согласно которому есть «партия интернета» и «партия телевизора». Сто лет назад, наверное, что-то подобное тоже писали о передовых радиолюбителях и безмозглых читателях газет, но сейчас ошибку можно не повторять. Известно, 46% жителей России сегодня охвачены сетью, а аудитория «Яндекса» уже сравнялась с аудиторией «Первого канала». Другой вопрос — что мы можем сказать о всех этих людях сети. Ведь они действительно могут заявлять о своим присутствии.

Вершина айсберга — это трендовые социальные сети и площадки, Facebook, Twitter, LiveJournal. Они постоянно обсуждают самих себя, подобно тому, как телевизионный прайм-тайм забит «звездами эстрады», занятыми самоцитированием. Но в глубине есть и другой интернет — темный, немой, пугающий и завораживающий. Его населяют миллионы наших сограждан, которые дарят друг другу виртуальные сердечки, фотографируются на фоне бассейнов в турецких отелях, продают и покупают подержанные авто. Их дети жестоки и рано взрослеют, их женщины начинают разговор страшным словом «приветики». Зарегистрироваться на «одноклассниках» все равно, что ступить на пароход, двигающийся к истокам Конго.

Здесь, в темном интернете, есть, наверное, свои герои и свои святые, свои проповедники и ученые, свои художники и свои музыканты. Здесь свое высшее воплощение получила культура копипаста. На миллионах страничках изо дня в день появляются одинаковые приколы, коллажи, видеоролики. Речь даже не идет о цитировании, ведь это цитата без оригинала и источника. Как же работает вся это молчаливая машина? Кажется, мы совсем не знаем интернета, в котором живем. И вряд ли получится так уж просто создать из него «партию».

Да, и вот еще. Сейчас много говорят о новом народничестве. Дескать, нужно закрыть ноутбук и уйти туда, в народ, к живым людям. Так вот это тоже миф. Люди уже пришли к вам в ноутбук сами, просто вы их не заметили, как не заметите, впрочем, и при встрече на улице. Народничество сегодня начинается и заканчивается в сети. Кибернародники должны отправиться в темный интернет — учиться жизни. Так что удалите Facebook, заведите «Мой мир».

http://mn.ru/oped/20120531/319293344.html

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

Джеффри Хоскинг “Правители и жертвы. Русские в Совеском Союзе”. М.: НЛО, 2012.

Пустая, плоская книга для всех, кто хотя бы в общих чертах в теме. Хоскинг, по сути, пишет об истории “русского вопроса”, и отличается от всего написанного на эту тему разве что академической сухостью и нейтральностью изложения. Оригинальных идей, которые можно было бы использовать в работе, в тексте Хоскинга я не заметил. Очень жаль, потому что вообще у этого чтения была прагматическая цель – при случае потравить душу русским националистам. Зажигательно на основе Хоскинга этого сделать, увы не получится.

В узком смысле слова книга посвящена положению русских в СССР. Заголовок воспроизводит штамп: русские одновременно авторы советской империи и ее хранители, но они же и ее основные жертвы. В сегодняшней Россиской Федерации как в рудименте СССР осталась эта черта – национальные республики имеют все кроме титульной нации, от чего отдельные представители этой самой нации, по слухам, очень страдают. Ясно, в общем, что можно видеть в русских то ли слуг, обличенных в шовинизме, то ли королей, недосягаемых для обыденного равенства народов. В имперском статусе русских многое напоминает опыт британского или французского колониального правления и последующих культурных катастроф, но, пожалуй, специфика, которая делает нас уникальными все же имеется. Это коммунистическая идеология, которая запустила в стране механизмы аутоколонизации, в рамках которой субъект и объект колониальной политики начали систематически смешиваться друг с другом. Российская метрополия всегда сама находилась в состоянии догоняющего развития по отношению к Западу, но при этом видела свою миссию в модернизации имперской периферии, от чего все еще больше запутывалось. К сожалению, эта линия у Хоскинга совсем не развита.

Вообще, в книге русский народ представлен в виде достаточно пассивного географического и этнического образования, который плывет в потоке времени, вяло реагируя на различные раздражители. Среди них особое место занимают политики памяти, национальная литература (особенно Хоскинг прикипел к писателям-деревенщикам), ну и попытки руководящих действий со стороны московской партии и правительства. Русский народ сам по себе ничего не хочет, ничего не создает, и вообще, по большому счету, не особенно интересуется проходящими вокруг него социальным экспериментам, вспоминая о них, разве что когда становится совсем туго. Поэтому у Хоскинга в тексте есть, например, описание процесса над Бродским, который, казалось бы, для данной темы глубоко вторичен, но совсем мало oral history, хотя соответствующие исследования и проводились.

Как введение в предмет “Правители и жертвы”, впрочем, вполне добротная книга. Целевая аудитория – студенты, для которых фамилии Шафаревича или Кожинова окажутся новыми. Но для нас, которые собаку съели на проклятых русских вопросах (проклятых русских, нет ли здесь русофобии?), все это звучит как не самое вдохновляющее повторение пройденного. О предполагаемых читателях книги красноречиво говорит тот факт, что Хоскинг специальный параграф посвящает разграничению понятий “русского” и “российского”, призывая их ни в коем случае не путать, ибо это важно для понимания этих самых российских русских.

Первая половина книги представляет собой стандартную экспозицию советской власти на просторах 20-40 годов и заканчивается Великой отечественной войной. Тут нет решительно ничего нового, все те же рассказы о коллективизации и индустриализации, которые дополняются очаровательными по своей силе выводами о том, что по русским все это, оказывается, ударило больнее всего. В качестве обязательного аперитива тут Бердяев, Солженицын и насущные проблемы русского мессианства. Потом теоретический вывод или скорее лозунг Хоскинга: советских лидеров погубило противоречие между декларациями социалистического интернационализма и реально существующей территорией, на которой в культурном, экономическом и политическом смысле естественно доминировали русские. Этот тезис о неразрешимых этнических или идеологических противоречиях, которые привели в итоге к крушению СССР, в тексте подтверждения не находит.

Экспозиция ранней советской истории в версии Хоскинга ориентируется на поп-события и на обсуждение исторических клише. Автор, конечно, вытаскивает тут несколько примечательных цитат (что вообще является одним из основных достоинств книги), например, утверждение Калинина о том, что национальный вопрос – это вопрос сугубо деревенский, и что в фабричных цехах у рабочих нет национальности, произнесенное им на съезде коммунистов Узбекистана. Но уже несколькими страницами позднее Хоскинг обращается к пересказу основных идей Андрея Платонова и Михаила Булгакова. У Платонова он, разумеется, ограничивается “Котлованом”, элиминируя тем самым контекст и забрасывая трюизмами вопиющую сложность происходящего.

В “избранной библиографии” Хоскинга есть, вроде бы, и “Повседневный сталинизм” Шейлы Фитцпатрик и, скажем, Reconstructing the State. Personal Networks and Elite Identity in Soviet Russia Джеральда Истера, заголовок которой был неудачно переведен на русский язык как “Советское государственное строительство”. Но попыток теоретического осмысления подобных новейших исследований о Советской России в тексте не обнаруживается. Из Истера, к примеру, следует любопытнейший парадокс. Интернациональные группы подпольщиков, рассматривающих национальность как вторичный биографический факт или как пережиток прошлого, вокруг которых формировался после революции провинциальная государственная машина СССР, на каком-то этапе должны были осознать себя в качестве аппаратных и административных наследников Российской Империи. Тогда они должны были ответить для себя на вопрос “является ли Советская Россия государством русских, а если нет, есть ли у русских такое государство”. Но – нет ответов.

Во второй половине книги автор продолжает следить за приключениями русских в СССР после 50-ых годов 20 века. Здесь все оказывается интереснее, ведь повествование вертится вокруг андроповского “мы не знаем страны, в которой живем”. Хоскинг продолжает добросовестно снабжать читателя цитатами, любопытными демографическими сведениями (демографы начали переживать о вымирании русских еще в 1972 году) и проч. Выводы, которые он тут делает, иногда просто поражают своей легковесностью. Так, говоря о проблеме рождаемости, Хоскинг объясняет ее низкий уровень в российских городах отсутствием благоустроенных дворов, в которых родители могли бы следить за играми детей. В Средней Азии такой проблемы не было, вот там и рождаемость осталась высокой, заключает автор. Хоскинг все время ходит где-то неподалеку от по-настоящему важных идей. Например, он цитирует известное народное четверостишье о Гагарине (“Хорошо, что Ю. Гагарин // Не еврей и не татарин, // Не хохол и не узбек, // А наш советский человек), но ничего оригинального по этому поводу сказать не хочет.

Как раз тут мы упираемся в коллективного Шафаревича и разнообразие советской полуофициальной и неофициальной публицистики и прозы по “русскому вопросу”. Все это добросовестно, хотя и вновь поверхностно описывается в “Правителях и жертвах”. Наконец, наступают девяностые годы, и здесь автор удивляется восстанию метрополии против своих колоний, которое в разлагающемся номенклатурном смраде позднего Советского Союза приняло форму ельцинизма и идеи суверенитета РСФСР. Российская Федерация выпрыгивает как черт из табакерки в 1990 году, хотя еще за два года до этого все считали, что распад СССР и распад России это по определению одно и то же. Стоит, кстати говоря, задуматься: не потому ли сепаратизм в для РФ-2012 является такой табуированной темой, что само нынешнее государство возникло как сепаратистской проект разрушителей империи?

На финальных страницах у Хоскинга приводятся различные поучительные наблюдения о мышлении Жириновского, Зюганова или Проханова, но в целом автор оставляет читателя в блаженном неведении. Русские – народ загадочный и с национализмом у них какой-то косяк, – таково краткое резюме этого исследования.

P.S. Отдельный привет хочется передать художнику издательства “Новое литературное обозрение”, который, очевидно, находясь под влиянием сильнодействующих текстов Сорокина, отрезал советскому штангисту с плаката Кокорекина руки и поместил несчастного инвалида на обложку. Читатель, должно быть, просто поражен натурализмом и символизмом этого сюжета, запечатлевшим бедственное, но твердое положение русского человека в Советском Союзе. Думаю, нет нужды пояснять, что издательство Гарвардского университета, напечатавшее оригинал книги, до такой дерзости духа не доросло.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

Остро не хватает нашему юношеству праздника, который подчеркивал бы взросление, переход в настоящую жизнь. Прежде этому способствовала пионерская организация, до этого еще какие-то религиозные структуры, армия наконец. А теперь ничего нет.

А ведь без обряда инициации никак нельзя. Так говорил Рене Генон.

Но что может выступать в таком качестве в современной России?

У меня есть ответ.

Предлагаю сделать второе сентября Днем первой взятки.

Это общенациональный праздник, когда молодые люди, подбодренные родителями и соревнующиеся со сверстниками, приходят в госучреждения и дают свою первую настоящую взрослую взятку.

Путевка в жизнь!

Все это должно, конечно, широко освещаться по телевидению. Румяные юноши должны давать интервью (“Это было восхитительно! Прощай, детство! Теперь я полноценный гражданин моей великой Родины” и проч.)

У праздника есть важный социальный смысл. Он давал бы базовые навыки о том, как, куда и сколько заносить, создавал бы тарифные сетки и прозрачные правила игры. Ну чтобы не было всех этих мучительных сцен, недопонимания и бескультурия, которые еще иногда случаются у нас, увы.

Я считаю, что это была бы настоящая модернизация, которая, к тому же, вполне лежала бы в русле современных инициатив партии и правительства вроде легализации поборов с родителей в школе.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

Механика “слива протеста” оказалось очень простой. Параллельно с кнутом в виде автозаков и законодательного запрета собираться больше трех нашелся и пряник.

В основе последних политических столичных судорог в конечном итоге действительно лежит простое желание гулять. То есть фланировать, перемещаться, бездельничать, глазеть, дышать воздухом, не опасаясь, что тебе перекроют дорогу, устроят инаугурацию, раздавят с мигалками, запрут дома.

Вот здесь на сцене появляется добрейшее улыбающееся лицо Сергея Капкова, отвечающего в Москве за культуру. Он все прекрасно понимает в психологии человеческой свободы, которая всегда относительна. Для заключенного в одиночной камере свобода, например, может заключаться в том, чтобы ему дали письменные принадлежности.

А для московской публики свободы оказалось достаточно в Парке Культуры.

Последний день кочующих по городу протестов 18 мая, потому что уже 19 мая все ушли на ночь музеев. В Парке Культуры были десятки тысяч людей, который как дети радовались тому, что можно гулять тут в три часа ночи и вам за это ничего не будет.

Вот почему Собянин так настойчиво предлагал организовать Гайд-парк среди асфальтных дорожек, где есть прокат велосипедов и ночные показы “кино не для всех”.

Протест слит через культуру, он попал в садово-парковую западню.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

Пособие для рукопожатных жополизов, только сегодня: http://www.newtimes.ru/

Не проходите мимо. Весь их сайт – только о ней.

Представляете, что будет, если они придут к власти с такой-то, с позволения сказать, ментальностью?

Будем валяться в пыли и плакать, чтобы вернулся Владимир Владимирович.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

Единоросы предложили поправки к закону о митингах, согласно которым под запретом оказываются “массовые одновременные пребывания граждан в общественных местах“.

Иными словами, под взглядами полицаев надлежит ходить поодиночке, низко опустив голову и, разумеется, захватив с собой паспорт.

Поведение “Единой России” в данном случае означает, что эта псевдо-партия определенно никогда не собирается уходить в оппозицию, и следовательно никогда не собирается проигрывать выборы. В этом есть своя логика. Ясно же, что при любом удобном случае в нынешнем Кремле единоросов просто пнут под зад, а взамен наберут новых “народных слуг”, еще более угодливых.

Ни одна политическая партия, планирующая участвовать в реальных выборах, не может позволить себе такой законопроект.

И ведь за эти поправки они проголосуют списком, все как один. Как же нужно не уважать себя, чтобы участвовать в таком, дорогие мои единоросы?

Власти последовательно отрезают себе пути к отступления. Мирный протест оказывается вне закона, а значит исчезает разница между мирным и немирным.

Купил вчера монографию “Политический терроризм в России”, актуальное чтение.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

На русском языке вышла книга, которую вы всегда мечтали прочитать. Музыкальный критик “Ньюйоркера” Алекс Росс написал пятисотстраничное эссе о классической музыке в 20 столетии.

Не о музыке этого столетия, а именно о танце звуков на арене времени.

Ведь музыка никогда не была просто музыкой. Музыка не только игра воображения, не только борьба за ускользающую новизну, не только исполнительское мастерство.

Она становилась ареной политических баталий, предметом национальной гордости, фактором экономического развития, социальной силой, толкающей людей на поступки, предметом мыслительных упражнений интеллектуалов, стремящихся сформулировать суждение вкуса.

И вот обо всем этом The Rest is Noise Росса.

“Дальше – шум” в русском переводе.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

Обычно Канта преподают как гранитную скалу, высеченную молотом терминологии. Вероятно, он вполне заслуживает такого отношения, беда только в том, что в результате никто ничего не понимает. Кант не цепляет, и мы проходим мимо без всяких остановок. В то же время кантианство остается сердцевиной или, лучше сказать, квинтеэссенцией западных ценностей, нашего образа мышления и жизни. На границе тысяч восточных деспотий стоит сухой старик и держит марку.

Короче говоря, неправильно, чтобы Кант не цеплял.

Поэтому я использую следующую лазейку. Студентам, конечно, нужно читать “Критику чистого разума”, но она всех приводит в закономерный ужас.

А вот если сначала обсудить то, что он излагает на первой странице “Что такое Просвещение?”, то становится понятным, что Кант вполне такой подростковый философ, призывающий бунтовать против авторитетов и думать своей головой.

Портрет Канта вообще должен висеть на стене у каждого юноши, как в моем отрочестве на стенах висели портреты Брюса Ли. Когда кто-то предлагает тебе не думать, посмотри на Канта, и не верь этим людям.

Дальше остается пригласить публику в “Критики”, обещая им ответ на страшную загадку. На что же способна своя голова и где границы ее возможностей?

Ну и заодно убивается школьный образ Просвещения как группы скучных напудренных стариканов, борющихся с далекими и мертвыми мракобесами.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

Москва удивительный город по лексическому строю. В Петербурге на улицах прохожие говорят, например, “питерская идеология непредсказуема”, а здесь на затененных дорожках можно услышать сказанное томным женским шепотом “администрирование стартапов специфично”.

Сейчас я наблюдал следующую сцену. Две девушки в возрасте около тридцати громко обсуждали в кафе свою личную жизнь, показывая пальцем в ноутбук. Суть проблемы состояла в том, что избранник одной из них не уделяет ей должного внимания. Девушка комментировала все следующим образом:

- Я для него типа как второй сорт. У него там такая клевая телочка завелась, ваще.

Я подумал, вот она, коммодификация, расползается по языку. Классики все правильно сказали, в буржуазном обществе семейные отношения становятся товарно-денежными.

А последующая эмансипация и становление парадигмы “нормальных долгих отношений” этот процесс только усугубляет. Мужчин и женщин выбирают как йогурт – он должен полностью удовлетворять запросы, быть достаточно модным, хорошо рекламироваться, а при росте уровня жизни должен заменяться на другой.

Конечно, нечто подобное существовало всегда. Но теперь есть два отличия. Во-первых, процессы ускоряются, и речь уже не идет о старой жене, которую сменяет молодая любовница через десяток-другой лет. Есть возможность подцепить high-class телочку, нужно делать это прямо сейчас, ведь жизнь коротка, и все йогурты портятся. Во-вторых, все это рассматривается обоими сторонами как социальная норма. Второсортная телочка понимает, что такова природа вещей, и что ей теперь нужно снизить требования в соответствии со своими покупательными способностями. Более того, она поступила бы точно также – если у ее молодого человека будут, скажем, немодные диски на авто, а она почувствует, что она стоит большего, она и сама попробует купить себе билет в более высокий класс.

Здесь полностью отсутствует идея парной динамики, когда обе стороны вроде джеклондоновского Мартина Идена предпринимают последовательные усилия для того, чтобы быть достойными и сохранять то, что в викторианскую эпоху называлось любовью. Тот, кто первый вырывается вперед, получает приз в виде более дорогих йогуртов. И прощай, бэби.

Различные мезальянсы, которые прежде рассматривались либо как социальная тирания стариков по отношению к хорошеньким девушкам, либо, напротив, как свидетельство прекрасной и свежей романтической любви, преодолевающей социальные границы, сегодня рассматриваются как простая маркетинговая ошибка. Как если бы человека в хорошем костюме застукали в очереди в “Пятерочке” с тремя литрами “Изабеллы”.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

Я написал вчера текст о Мавроди, и ко мне немедленно начали приходить простые русские люди, верующие в МММ.

Это настоящие такие богомольцы, герои Андрея Платонова. Они бредут куда-то, пуская пену ртом, вооружившись обрывками сведений об устройстве мира.

В их профилях в социальных сетях одновременно МММ, предчувствие апокалипсиса (финансовый апокалипсис, предсказанный майя, воплощенный Мавроди), которого они страстно алкают, скупая ненависть к государству, страхи жидо-масонского заговора.

Либералы! В этой стране вы обречены!

А вот Сергей Мавроди рассказывает о том, что забирать у него деньги – безнравственно, и что те, кто так делают, грабят стариков и старушек:

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

В XIX веке турки пытались активно проводить реформы вроде тех, что Россия успела провести веком ранее.

Следствием реформ стал рост коррупции. Наблюдатели отмечают, что это вовсе не удивительно, учитывая то, что централизация власти в рамках реформ сопровождалась европеизацией.

Что на практике означало, что представителю европеизированной элиты полагалось иметь гостиный гарнитур, ездить в карете и носить сшитые по мерке костюмы.

Как это, в самом деле, знакомо.

И еще оттуда же: выросло целое поколение турков, которые только и слышали, что о необходимости модернизации, и которые научились пропускать мимо ушей красивые слова.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

В 2011 году на экраны вышел художественный фильм «ПираМММида». В основу сюжета картины легли воспоминания Сергея Мавроди, основателя МММ, о котором к тому моменту почти забыли. Фильм получился уникальный и по нынешним временам почти даже экстремистский. Гениальный математический ум по фамилии Мамонтов, живущий в старой советской квартире и щеголяющий в не менее старых тренировочных штанах, в начале 90-ых годов решает бросить вызов бандитской власти, олигархам и вообще жуликам и ворам. Для этого Мамонтову нужны деньги, много денег. Он организует финансовую пирамиду, задача которой состоит в том, чтобы изъять из оборота стремительно обесценивающиеся рубли, сконцентрировать их в одном месте, а затем выкупить все имущество страны и – поделить его между гражданами России. На высоком мистическом сленге Мамонтова это называется «концентрацией энергии жадности». Нужно отнять у людей их жадность и использовать ее на благую цель.

«ПираМММида», несмотря на откровенную неисторичность и даже гротеск происходящего на экране, производила довольно сильное впечатление. Особенно на фоне других российских блокбастеров, тех, что вроде бы и подороже и с лучшей рекламой. Той же весной 2011 года, например, много говорилось о «Generation P», экранизация которого оказалось похожей на инструкцию по сборку мебели – режиссер буквально отпечатал на пленке текст Пелевина, разбив его на отдельные кадры и диалоги.

Вообще, в сказке про Мамонтова-Мавроди в отличие от большинства отечественных фильмов присутствовала мысль. По сути, речь шла о том, что гений-одиночка Мавроди решил спасти русский народ от ужасов приватизации по Чубайсу, более того – вырвать его из лап капитализма, передав каждому по волшебной скатерти-«мавру» («мавры», для тех, кто не помнит, – это бумажные билеты, которые печатал Мавроди и которые он обменивал на деньги).

Нет причин сомневаться в том, что «ПираМММида» – это миф, который не имеет никакого отношения к реальным событиям начала 90-ых годов в России. И именно как миф эта история представляет огромный интерес. Фактически, он развивает старую идеологему о том, что капитализм в нашей стране обречен. Антикапиталистическая риторика воспринимается в России как естественная борьба за правду. Леня Голубков – не просто халявщик и партнер, но еще и стихийный альтерглобалист, если так можно выразиться.

Впрочем, весь этот разговор имел бы, пожалуй, немного смысла, если бы «ПираМММида» оказалась просто фантастической притчей, дающей занятную интерпретацию новейшей российской истории. Однако случилось иначе. За прошедший год стало ясно, что фильм режиссера Салаватова, заканчивающегося вполне по канонам “Крепкого орешка” (герой побежден, но не сломлен, финальные титры о том, что новая борьба только начинается), является частью хорошо спланированной, разветвленной и сложной рекламной кампании нового детища Мавроди – МММ-2011.

Сергей Мавроди оказался человеком однозадачным. Он умеет организовывать финансовые пирамиды, и это получается у него хорошо. Отсидев в тюрьме, не вернув вкладчикам первой пирамиды ни копейки, официальный безработный и неимущий Мавроди вновь взялся за дело. Морализаторствовать на этот счет подобно пикейным жилетам с федерального телевидения не хотелось бы. А как человеку, который немного занимался пиаром, мне даже хочется признаться в восхищении талантам Мавроди. Уникальный случай, когда товар с полностью испорченной репутацией, начинает продаваться снова под тем же названием.

Мавроди была придумана стройная и ясная картинка. Он – одинокий, праведный и аскетичный борец с мировым злом, под которым понимаются правительства, корпорации, низкооплачиваемый труд, традиционная русская безнадега. Он ничего не берет себе, живет очень скромно, затворником, из имущества у него – велотренажер, компьютер и пресловутые треники. Его задача – давать людям надежду на то, что можно будет выбраться из череды трудодней, в которых за 10-15 тысяч они горбатятся на дядю, наживая себе болезни и плодя нищету. Мавроди ни от кого не скрывает, что делает финансовую пирамиду, которая может рухнуть. Никому не дает никаких гарантий кроме своего образа святости. Первая пирамида, думаете, почему рухнула? Почему никому не вернули денег? Так все дело в том, что олигархи и Чубайс (!) решили устранить единственного конкурента, который, по его собственным словам, на тот момент уже аккумулировал в своей организации треть бюджета страны и готовился к честной приватизации (чуть ли не по завету “каждому по потребностям”).

В этом и отличие пирамиды Мавроди от других подобных «проектов», которые высоких миссий себе придумывать не пытались, и, как выясняется, напрасно. Миссия в России нужна обязательно. Кроме того, МММ-2011 мастерски играет на социальной пассивности граждан. Вот ролик на Youtube, который вроде бы снят как предупреждение «лохам», а на самом деле является рекламой. Апелляция к жадности населения в нем умело сочетется с апелляцией к экзистенциальной тревоге, когда мы внезапно понимаем, что наша жизнь вовсе не является “настоящей жизнью”.

Основатель МММ видит себя великим социальным инженером, который с одной стороны не сомневается в порочной алчности человеческой натуры, а с другой – знает рецепт превращения жадности в общественное благо, для чего нужно лишь на время передать деньги ему. Природа человека трактуется как пластичный материал, подверженный манипуляциям и «перевоспитанию». Ваша жадность может стать столпом и основанием истины. Что может быть лучше для русского человека, чем знать, что ты не презренный консюмерист, а борец за правду, особенно в тот момент, когда входишь в торговый центр с карманами, набитыми «маврами» («мавров», впрочем, в новой систем нет, все работает под честное слово и виртуально)?

Мавроди использует все штампы социалистической идеологии в их самом наивном, неразделенном виде, для того, чтобы заставить людей приносить ему деньги. Эти штампы плавали в бульоне первичного накопления капитала как древние советские бактерии, несущие знакомые наборы ДНК-идей. Моя прабабушка, например, всегда говорила, что у Сталина была только одна пара сапог и один френч, и этот факт делал для нее невозможным любую критику сталинизма. И вот они в очередной раз дождались своего часа. МММ-2011, кратко говоря, демонстрирует нам, что социализм в России работает, социалистическая психология действует. Даже лозунги нового МММ «мы можем многое» и «мы меняем мир» словно списаны с со страниц трактатов социалистов-утопистов XIX столетия. Беда лишь в том, что весь это крестовый поход бедных и глупых против мирового капитала направляется совсем не в царство справедливости.

Разумеется, Мавроди отнюдь не революционер, и не пророк, но талантливый актер, играющий свою роль. Но стоит задуматься и о том, что его люди, которые несут ему деньги – это не только жадные лентяи. Беспросветная российская жизнь чаще всего действительно не дает людям никакой надежды, никакого лучшего применения своим силам, никаких «социальных лифтов». На юге России сейчас пышно цветут латифундии-агрохолдинги, по сравнению с которыми и коллективизация, и огораживание могут показаться мерами мягкими, на севере, в городах, не предназначенных для жизни, ходят по замерзшим трубам рахитичные дети, Дальний Восток обреченно торгует подержанными японскими автомобилями, и над всем этим нависает тень начальника, на шесть, двенадцать, сто лет окруженного бойцами ОМОНа. Депозиты в банках съедает инфляция, устроиться на хорошую работу, можно только если дружишь с начальниками. Не стоит удивляться тому, что Мавроди для сограждан словно мессия.

Давайте лучше подумаем о том, почему приватизация социализма по Мавроди оказалась столь эффективной, и почему настоящий социализм сегодня не собирает сотни тысяч последователей на площадях и улицах страны.

http://www.rabkor.ru/authored/13243.html

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

Вышла последняя серия “Хауса”, которую многие критикуют с точки зрения художественных достоинств и сюжетной линии. Пишут, что заканчивать с доктором нужно было еще пару лет назад, и что серия получилась скучной. В самом деле, следить за экзистенциальными галлюцинациями Грега было не очень весело. Но я все же предпочитаю оценивать кино (и сериалы в частности) с другой точки зрения. Главное все-таки не то, как нам показывают героев, как они играют свои роли, и даже не связность и напряженность сюжета. Главное – это идея, которую мы можем найти в увиденном на экране. Массовые сериалы с претензией на интеллектуальность в этом смысле хороши тем, что в них мораль басни сообщается открытым текстом, при условии, что эта мораль вообще существовала.

Так вот в отличие от провальной концовки Lost, где авторы запутались в школьных трактовках проблемы свободы и судьбы, “Хаус” кончился хорошо. Зрителю есть чему поучиться у доктора.

Я когда-то назвал Хауса самым популярным философом на планете, определив его как киника. Имеет значение только разум (в терминологии сериала puzzles), а социальные нормы, звания и богатство как таковое – это лишь формы тирании, иллюзии. Восемь лет Хаус учил людей принимать самостоятельные решения, думать своей головой и вести за собой тех, кто тоже хочет поучаствовать в этом нелегком деле. Философу нужна школа (“команда”), поскольку разум требует совместности, и вот гуру атеизма, рационализма и нонконформизма открывает перед нами гостеприимные двери Принстон-Пленсборо.

К концу восьмого сезона Хаусу много раз предлагают сдаться и бросить это гиблое дело – мыслить самому. Как писал по этому поводу Кант, “если у меня есть книга, мыслящая за меня, если у меня есть духовный пастырь, совесть которого может заменить мою, и врач, предписывающий мне такой-то образ жизни, и т. п., то мне нечего и утруждать себя”. К финалу у Хауса уже не было искушения семейной жизнью, но зато он мог выбрать между самоубийством, героиновой зависимостью и покорностью властям. Именно об этом “скучная” последняя серия. В первом случае все этические дилеммы были бы разрешены одним ударом, Хаус капитулировал бы безоговорочно. Во втором Хаус обрел бы временное, но яркое счастье неразумного путешественника в опиатный рай, а также жалость со стороны коллег. В третьем он отправился бы в тюрьму по предписанию суда на шесть месяцев, как любой нормальный человек, заплатив за это прощанием с умирающим другом.

Сценаристам потребовался нелепый трюк, дословно списанный с рассказа “Последнее дело Холмса” Конан Дойля (а Хаус, ясное дело, всегда был Холмсом мира, в котором частный сыск поставлен под тотальный контроль со стороны государства), для того, чтобы дать ответ Хауса на описанный выше вызов. И трюк, несмотря на постмодернистское цитирование, в итоге того стоил.

Последний жест Хауса – это жест радикального презрения к социальным нормам, которым он ставит себя вне закона. Но это та цена, которую он платит за то, чтобы продолжать думать самому, не предоставляя это ни судье, ни героину. Конец сериала, должно быть, понравился бы Хабермасу – в нем видны следы незавершенности проекта Просвещения.

Ценности Хауса, в конечном итоге, оказываются списанными с трех традиций античной философии. Хаус киник, потому что он презирает тиранию правил. Хаус эпикуреец, потому что он выше других вещей ценит дружбу. И Хаус киренаик, последователь благородного Аристиппа, потому что перед лицом неизбежной смерти он обращается к телесным удовольствиям, которые, впрочем, важны отнюдь не сами по себе, а скорее являются вызовом судьбе.

Забавно, что визуально эти бродячие философы принимают форму байкеров, восседающих на больших мотоциклах. Ну а как еще интеллектуалы могут странствовать в мире, покрытым беспроводными сетями и полицейскими участками?

Это был хороший сериал, хороший философ и хорошие уроки.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

24 Мая 2012, 16:28:09 Социальная группа «топ-менеджеры» требует защиты Газпромбанк подал заявления о возбуждении административных дел в отношении ряда СМИ и блогеров, которые опубликовали сообщения о ребенке, сбитом автомобилем члена правления банка. 4 мнения

Поведение высокопоставленного сотрудника Газпромбанка удивляет. Шмидт не только решил расправиться со всеми своими виртуальными обидчиками, не только специально для этого создал блог, где выложил уже десяток текстов гражданских исков и заявления о совершении уголовного преступления, не только привлек для этой работы юридический отдел своей организации, но и на полном серьезе оперирует понятием “социальная группа топ-менеджеров”. К ней, по мнению Шмидта, сейчас разжигается ненависть. Таким образом, Шмидт, похоже, собирается привлекать своих “клеветников” к ответственности по 282 статье Уголовного кодекса. Если это случится, это будет потрясающий прецедент не только для России, но и для всего мира.

Мне казалось, что всем разумным, образованным людям ясно, для чего создавалась 282 статья, и как она применяется на практике. Поэтому действовать так, как Шмидт, может человек, который не просто не дорожит своей репутацией, но и принципиально отказывается от такой категории. В мире, где банк – это публичная организация, зависящая от отношения своих клиентов, это немыслимо. Но, похоже, не в мире Шмидта.

Коллективный разум блогеров в этой ситуации выглядит куда как более привлекательным. Блогеры начали копировать “неправильный пост” себе, заставляя юридическую службу Газпромбанка работать на полную мощность и добавлять в свои иски все новых и новых ответчиков.

Поделиться умом с Шмидтом, скорее всего уже не получится, но он дал нам отличный аргумент – почему позорная 282 статья должна быть отменена. Люди, которые выражают мнения в блогах, не могут быть экстремистами, даже если они обидели “социальную группу топ-менеджеров”.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

Оппозиционеры!

Пламенные эсеры! Несгибаемые коммунисты! Солидарность! Хипстеры! Все, все.

У меня к вам один вопрос.

Вот “Единая Россия” принимает поправки к закону о митингах, согласно которому любого человека, оказавшемуся рядом с каким-нибудь митингом, можно будет разорить и посадить в долговую яму.

Варварский закон? Варварский. Свинство? Свинство.

Внимание, вопрос.

Какого черта вы не можете по этому поводу вывести на улицу даже ста человек?

Вот это – реальный слив протеста. С такими протестантами властям можно спать спокойно еще тысячу лет.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

Власть на всех уровнях ищет способы, как не допустить новых Болотных и вообще всякой эскалации протеста. Единоросы принимают закон о миллионных штрафах за неправильный митинг – этот законопроект уже прошел первое чтение в Думе, операвтино работают товарищи (сегодня я, кстати, буду ругать за это какого-нибудь единороса в эфире РСН). Московская милиция продолжает задержания и сообщает, что задержания протестующих происходит из-за того, что те не радовались победе сборной России по хоккею вместе со всем нашим народом-богоносцем.

Мэр Собянин политических заявлений с декабря прошлого года не делает, но зато приглашает протестовать в Парк Культуры, потому что там – “очень хорошо”. А еще он создает площадки для того, чтобы протест стал совсем мирным, дружелюбным и носил консультативно-гражданские функции.

Об этом, собственно, анонсированный вчера законопроект “Об Общественной палате города Москвы”. СМИ в основном ссылаются на саму инициативу и рассказывают о порядке формирования этой организации. Однако в свете последних данных, касающихся работы “большой” Общественной палаты, тут хочется воздержаться от высказываний. Посмотрим, какое там гражданское общество и диалог с властями у них построится.

От внимания СМИ ускользает то, что, как рассказывают, по тексту законопроекта предлагается и еще один формат – так называемый Московский гражданский форум. По мысли мэрии, Общественная палата по-московски должна не просто обсуждать проблемы и давать рекомендации, но и готовить ежегодные публичные доклады о состоянии в столице институтов гражданского общества.

Интересный, должно быть, будет документ – я бы прочитал такой уже сейчас, при условии, что там было бы внятно сформулированы мысли официальных общественников о бардаке, который творится с массовыми столичными гуляниями. Ну и второй предмет интереса тут – это сравнить то, о чем будут писать общественники с тем, что мы ежедневно наблюдаем сами “в учреждениях и на бульваре”.
Если всего этого власть в городе хотя бы на шаг продвинется к публичности и прозрачности – будет хорошо.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

«Обижаться на министра бессмысленно», – сказал газете ВЗГЛЯД преподаватель ВШЭ Кирилл Мартынов.

Он считает, что только что назначенный министр, точно знающий, что его не уволят, может позволить себе столь резкие высказывания. При этом, считает эксперт, Ливанов просто фиксирует факт: «Мы вкачиваем бюджетные деньги в вузовскую систему, которая не дает никакой отдачи никому, кроме тех людей, которые пять лет ничем не занимаются в своих университетах и в армию не идут».

«С одной стороны понятно, что интеллигенция – учителя, преподаватели и часть самих студентов – оценивает подобные высказывания резко негативно. Предполагается, что чем больше людей получают высшее образование, тем больше у них возможности для социального развития, и в результате страна становится более талантливой, более богатой, более современной и так далее», – говорит Мартынов.

«Здесь можно искать происки либералов, злые силы, которые хотят разрушить Россию, но на самом деле ситуация гораздо более простая и одновременно пугающая: большинство российских вузов не готовят профессионалов. Под профессионалами имеются в виду люди, готовые остаться в российской экономике, готовые работать по специальности, оправдывая тем самым знания, которые они получали», – продолжает он.

«Почему так происходит? С одной стороны, структура российской экономики такая, когда можно нефть добывать, а все остальные отрасли при нефтеперерабатывающем комплексе – это, как однажды выразился политолог Павловский, «кружок радиолюбителей». С другой стороны – это отсталость самих вузов, которые не обладают нужным преподавательским составом и от производства оторваны, из-за чего бизнесу все время приходится доучивать людей уже на ходу», – говорит Мартынов.

«Если речь идет про наше элитное естественнонаучное образование вроде физтеха или биофака МГУ, которые еще как-то держатся, здесь ситуация тоже очень страшная, потому что 30% подготовленных специалистов после получения диплома немедленно уезжают на Запад, а еще 30% идут в клерки, в банки, а оставшаяся неприкаянная часть людей думает, куда им податься – за границу или в банк. Что с этим делать, совершенно непонятно», – считает он.

«Российская система высшего образования работает вхолостую. Она поставляет огромное количество выпускников, дипломы которых ничего не значат. Мы не умножаем знания, мы не создаем науку, мы не готовим специалистов, востребованных на рынке. Одновременно с этим у нас дефицит квалифицированной рабочей силы, а человек с университетским дипломом в рабочие уже не идет. Почему в этой ситуации государство должно платить за высшее образование – не ясно», – говорит эксперт.

http://vz.ru/society/2012/5/22/580015.html

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

Эллиот Шарп – музыкальный экспериментатор. С 70-ых годов он записал множество самых разных альбомов в жанрах блюза, электронной музыки, джаза и множества авангардных направлений.

Его последний релиз – это джазовые импровизации в составе трио, где сам Шарп играет в основном на саксофонах и электрогитаре, а компанию ему составляют басист и барабанщик.

Я довольно много времени провожу в поисках нового джазового саунда, и вот это определенно – находка. Послушайте Aggregat, он дает понять, что джазовая музыка жива, но эта жизнь дается чрезвычайным напряжением сил исполнителей и композитора, которые обладают невероятной техникой.

Основная порода выработана, и теперь шахтеры, которые спускаются в глубину джаза, вынуждены трудиться еще усерднее, чтобы добывать на поверхность золото.

И для Шарпа это, конечно, очень мейнстримовый альбом, а экспериментировать в мейнстриме – чертовски трудно.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

Пока больше всего проклятий вызывает назначение министром культуры Мединского.

Вот вопрос: может ли министр культуры быть сторонником определенной идеологии? Какой бы хорошей она ни была, он ведь будет, очевидно, отказываться от поддержки всех своих идеологических врагов.

В России вводится государственно-патриотическое единомыслие?

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.