?

Log in

No account? Create an account
inchief

kmartynov


равновесие с небольшой погрешностью


Previous Entry Поделиться Next Entry
книги-2010
inchief
kmartynov
Интеллектуальный книжный рынок в 2010 году был весьма разнообразным, но при этом лишенным очевидных лидеров, сопоставимых с русскими переводами Нассима Талеба и Джареда Даймонда, увидившими свет годом ранее. Тем не менее, как и в 2009 году, мы составили список из десяти книг, ознакомиться с которыми, на наш взгляд, должен каждый культурный человек. Если в начале 2011 года вы обнаружили себя за праздничным столом, не прочитавшим не единого пункта из данного списка, мы советуем вам как можно быстрее бросать вилку и нож и бегом бежать в книжный магазин, на сайт, торгующий книгами, или же на пиратские книжные развалы в сети. Выбор провайдера книжного контента при этом, как нам представляется, целиком остается на откуп политическим и моральным предпочтениям каждого отдельного индивида. Главное продолжать длить чтение как одну из немногих практик, отличающих нас от животных, роботов и лиц, играющих в метрополитене в разноцветные шарики на своих мобильных телефонах.




1. Жиль Делез, Феликс Гваттари “Тысяча плато: Капитализм и шизофрения”. У-Фактория, АСТ, 2010.

Публикация на русском языке книги Делеза и Гваттари, по большому счету, закрывает собой тему “неизведанной философской классики XX века”, которыми в эпоху книжного и языкового дефицита так любили спекулировать “отечественные специалисты”. Для последних был характерен один и притом весьма узнаваемый стиль “философской работы”, состоящей в регулярном грабеже интеллектуальных караванов, тянущихся с Запада, с последующим дележом добычи местным нобилитетом - в зависимости от выслуги лет. В результате такой деятельности возникали феодальные крепости, опорные пункты, иногда целые цеха средневековых мастеров, не допускавшие к священным предметам “Деррида”, “Делез”, “Фуко” простых смертных. 2010 год стал финалом этого провинциального философского соло. Выход в свет русских “Тысячи плато” имеет в этом контексте в высшей степени символическое значение. Проклятие снято, интеллектуальная Россия, несмотря на многочисленные очаги сопротивления, тлеющие то тут, то там, стала открытым обществом. Теперь российским интеллектуалам придется на равных конкурировать со своими западными коллегами, не уповая на протекционистские меры со стороны правительства.

Содержание прежде легендарных, доступных лишь избранным “Тысячи плато”, о которых последние двадцать лет с придыханием любили говорить в курилках экзальтированные третьекурсники философского факультета, как ни странно, является достаточно хорошо изученным. Пожалуй, это интересная история о том, как коллективное сознание, не читавшее французов, год за годом впитывало их идеи из окружающего пространства, и таким вегетативным способом узнавало, что же они там такого понаписали. Говорят, что именно таким образом Делеза-Гваттари штудировал известный теоретик искусства Осмоловский. Но суть, разумеется, не в этом.

Творческая встреча с психоаналитиком Гваттари означала для Делеза разрыв с прежним вполне академическим стилем философии, и переход на позиции радикальной критики или, точнее, метакритики, где под огнем оказывались такие разные направления мысли как структурализм, лакановский психоанализ и многочисленные девиации марксизма, распространенные во Франции XX века. Делез-Гваттари противопоставляют им собственную логику “шизоанализа”, делающий акцент на объективной работе производственных линий “желания”, понятия, которое полагается авторами в центр своей концепции по аналогии с капиталом у Маркса, структурой у Леви-Стросса или свободой у Сартра.
Существенным плюсом книги для современного мира является то обстоятельство, что ее вовсе не обязательно читать целиком (Делез и Гваттари специально оговаривали это), что она создана по принципу сети-”ризомы”, разворачивающейся из любой точки в последовательность эссе, объединенных общей логикой. Тем не менее, по отношению к читателям, не знакомым с интеллектуальным контекстом, в котором рождалась книга, текст Делеза-Гваттари будет не слишком дружелюбным. Это еще одна причина для того, чтобы объявить перевод “Тысячи плато”, выполненный переводчиком Яковом Свирским и научным редактором Василием Кузнецовым, лучшей русской книгой 2010 года. Чтобы всерьез ознакомиться с ней, от читателя потребуется изрядный интеллектуальный драйв, теплые отношения с неомарксизмом, Лаканом и французской философией второй половины XX века в целом. Масштабная и утонченная головоломка, созданная Делезом и Гваттари, была однажды названа модным философом Тони Негри “важнейшей книгой столетия”, а Мишель Фуко пророчествовал о грядущем наступлении “века Делеза”. Проверьте сами, стоит ли этот шизонализ такой выделки.




2. Ирина Глущенко “Общепит. Микоян и советская кухня”. Издательский дом ГУ-ВШЭ, 2010.

О замечательной работе Ирины Глущенко, посвященным политэкономии советской массовой кухни, в течение всего года говорилось и писалось очень много. Редактор серии, по слухам, не без удовольствия насчитал целых 14 рецензий, опубликованных в прессе, - случай для российского интеллектуального нонфикшн почти небывалый. Книга, которая вызвала подобный резонанс, безусловно, заслуживает быть признанной лучшей оригинальной работой, написанной на русском языке в 2010 году.
Глущенко предлагает неожиданно свежий и актуальный взгляд на проблему советской повседневности, рассматривая последнюю как набор гастрономических практик. Главный герой книги - Анастас Микоян, подлинный советский инноватор, создавший с нуля систему массового питания трудящихся. Микоян ввел в меню советского общепита плов и хачапури, стал инициатором создания знаменитой книги “О вкусной и здоровой пище”, доказав тем самым советским диетологам, что еда не сводится к набору необходимых питательных веществ, утвердил классический дизайн упаковок сгущенного молока, сделал мороженое популярным и доступным лакомством... Множество проектов Микояна так и осталось нереализованными, например, создание советской аналога “Макдональдса” или начало разлива в СССР (в 30-ые годы!) “Кока-колы”. Центральным шедеров Анастасиа Ивановича стало создание образцового мясоперерабатывающего комбината, носящего сегодня его имя.
Впрочем, текст Глущенко отнюдь не сводится к рассказу о жизни и деятельности Микояна. Автор ставит гораздо более широкий круг вопросов. Как питались советские люди? Можно ли говорить о существовании особой советской кухни? Как в СССР принимались управленческие решения, связанные с питанием и снабжением населения в целом? Какие национальные блюда стали рассматриваться нами как исконно советские и почему это произошло? Загляните в книгу сами: некоторые утверждения могут показаться вам спорными, но, как показывает практика, эта политическая диетология мало кого оставляет равнодушным.




3. Александр Введенский “Всё”. М.: ОГИ, 2010.

Возвращение наследия великого русского поэта, метафизика и визионера Александра Введенского, ставшего при жизни жертвой сталинских лагерей, а посмертно жертвой российского авторского права, состоялось спустя много лет после распада СССР усилиями Анны Герасимовой. Писать о Введенском в контексте итогов года любого сорта - несомненный признак дурного тона. Скажем лишь, что если Введенский для вас все еще остается terra incognita, это означает, что вы не услышали один из самых мощных и трагических русских голосов столетия, не заметили одну из самых замечательных поэтических и философских групп, чинарей-обэриутов.



4. Славой Жижек “О насилии”. М.: “Европа”, 2010.

Жижек давно стал enfante terrible мировой политической публицистики, наглядно продемонстрировав мировую тоску по философии, страдания рядового читателя газет из-за отсутствия среди авторов передовиц нового Гегеля, который объяснил бы им все и до конца. Сегодня Жижек с успехом занял это пустующее прежде место, став философом, который вечно соревнуется в скорости бега с самим миром, и благодаря хитрости своего разума всегда на шаг опережает его.
В 2010 году на русском языке вышло сразу несколько работ Жижека, но в этом ряду небольшой текст “О насилии”, изданный “Европой”, заметно выделяется. Любая книга Жижека дает полное представление о его стиле и методах работы, “О насилии” не является здесь исключением. Однако особенность работы состоит в том, что автор обращается в ней к наиболее острой теме современности - рассматривая такие сюжеты как угроза глобального терроризма с одной стороны, и всепроникающая “монополия на применение физического насилия”, характерная для современного государства, с другой. Жижек всегда оптимист и всегда радикал. Радикализм в данном случае заключается в том, что он готов утверждать приоритет объективного насилия, капиталистического принуждения, общечеловеческих ценностей, мультикультурализма, толерантности и религиозной терпимости над частными проявлениями насилия субъективного, такими как исламский фундаментализм и терроризм в целом. Современное общество репрессивно по своей природе, и отельные случаи massacre являются не столько досадными исключениями из нашего прочного социального порядка, сколько репрезентацией более глубинного насилия, свойственного характеру наших отношений с людьми. Оптимизм, как обычно, в том, что другой социальный порядок и другое общество возможны. Рассуждая о насилии, Жижек рассказывает о надежде.



5. Виталий Пенской “Великая огнестрельная революция”. М.: Эксмо, Яуза, 2010.

Вам никогда не приходило в голову, кто придумал набирать в солдаты неумелых подростков в возрасте 18 лет? У историка Виталия Пенского, опубликовавшего замечательные очерки о развитии военного дела в XVI-XVII веках, есть ответ на этот вопрос. Автором этой гениальной идеи был Мориц Оранский, который был вынужден сражаться против опытных испанских ветеранов за независимость Нидерландов в ходе Восьмидесятилетней войны (как справедливо замечает Пенской, войны, которая фактически не освещена в отечественной историографии, несмотря на ее ключевую роль в становлении современной Европы). Ветераны стоили дорого, и у молодой республики не было на них денег. Тогда и возникла новая армия Нидерландов. Армия, где солдаты лишены своей индивидуальности, где движения и тактические приемы доведены до автоматизма, и где офицеры являются не просто самыми опытными воинами, но воспитателями, мыслящими тактиками. Самым лучшим «расходным материалом» для такой армии стали новобранцы без жизненного опыта, без своей истории и своих привычек. Так над Европой взошла новая эпоха — эпоха, в которой солдаты будут подобно пушечным флотам выстраиваться в линии напротив друг друга и умирать под градом свинца, не покидая строя. Эпоха, в которой начали свое восхождение национальные государства.




6. Найл Фергюсон “Восхождение денег”. М.: Астрель, 2010.

Фергюсон, чья популярная книга об истории финансов вышла в оригинальном английском издании два года назад, остается сегодня объектом непрекращающейся атаки. Его ругают все. Экономисты скептически смотрят на его объяснительные схемы, называют его данные устаревшими, его модели упрощенными, а в кулуарах еще и добавляют: «Этот Фергюсон ведь не экономист, так как же он может писать об экономике?» Социалисты критикуют Фергюсона за любовь к предмету его исследования — деньгам, за низкопоклонничество перед капиталом, за финансовый детерминизм. А еще за то, что вместо того, чтобы писать о Марксе, он зачем‑то пишет об Enron и Goldman Sachs. Из этого нужно делать единственный возможный вывод: книгу Фергюсона, сумевшего, сделав свою работу, крепко насолить всем авторитетным критикам, непременно стоит читать.
Разумеется, «Восхождение денег» — это отнюдь не научная работа, но и не учебник. Фергюсон занял уникальную нишу: он рассказывает об истории мировых финансов как популяризатор, увлекательно и одновременно серьезно. Такой стиль изложения напоминает «Элегантную вселенную» Брайана Грина, сумевшего кратко и доступно рассказать о современном состоянии теоретической физики, занятой нешуточными поисками «теории всего». Поэтому от Фергюсона не следует ожидать слишком многого: «Восхождение денег» не является фундаментальным трудом, книга написана для решения другой задачи и не рассчитана на яйцеголовых профессоров, историков экономики. Со своей, популяризаторской, задачей автор справляется на «отлично».



7. Жан-Клод Карьер, Умберто Эко “Не надейтесь избавиться от книг!” Спб.: Симпозиум, 2010.

Диалоги сценариста Карьера и писателя Эко, объединённые общей темой библиофилии и судьбы книги в современном мире, вышли на русском языке как нельзя более кстати. Именно сегодня, в 2010 году, мы особенно остро ощущаем ситуацию перехода: бумажная книга ещё остаётся «царём горы», но технология e-ink, поддержанная Amazon, и многочисленные производители смартфонов уже готовы к последнему штурму. Книга — это, конечно же, не простой материальный объект, и его обсуждение не сводится к простому вопросу о том, сколько пыли будет скапливаться на полках в наших квартирах. Разговор о книге, основном носителе информации в истории человеческой цивилизации, помещает нас в горизонт футурологии. Как показал Роже Шартье, модель чтения, физический носитель информации, форматирует и определяет наше знание и в конечном счёте нас самих. Что же ждёт нас и наши книги, по мысли Карьера и Эко?
Ответ на этот вопрос, данный в книге, оказывается довольно забавным. По сути, говорят европейские интеллектуалы, ничего не изменится: мы будем жить в этом лучшем из возможных миров, хозяйкой которого навсегда останется старая добрая книга. Эта консервативная позиция в тексте Карьера и Эко распадается на две части. И первая из них вызывает прямо-таки умиление. Выясняется, что французский кинематографист и итальянский учёный, встреча которых состоялась во второй половине 2008 года, попросту понятия не имеют о состоянии современных технологий. Карьер, например, весьма серьёзно обсуждает гибель DVD как носителя для видео в качестве новейшей культурологической проблемы, из чего можно сделать вывод о том, что о таких вещах, как торрент-трекеры и онлайновое видео, он имеет самое смутное представление.




8. Пол Кронин “Знакомьтесь - Вернер Херцог”. М.: Rosebud Publishing, 2010.

В одном из последних документальных фильмов немецкого режиссёра Вернера Херцога «Встречи на краю света», посвящённом жизни учёных в Антарктиде, появляется выражение «профессиональные мечтатели». Хотя сам посёлок колонистов во льдах и напоминает обычный шахтёрский городок, люди в нём совсем иные. Сюда со всех концов земли стекаются те, для кого обычная жизнь оказалась слишком пресной. Вот, например, успешный в прошлом банкир-американец, который теперь водит по тундре огромный автобус. Он совсем не увлекается модным в последние годы дауншифтингом, не бежит от ежедневного труда, не стремится облегчить свою жизнь. Просто этот взрослый мужчина остался мальчиком, способным мечтать о далёких странах и приключениях, и нашёл в себе мужество сделать свои мечты профессией. Вслух давая определение этому племени мечтателей, Вернер Херцог, озвучивающий все свои документальные картины, конечно, говорит и о самом себе.
Херцог, безусловно, один из самых интересных и необычных, даже невероятных современных режиссёров, работы которого сочетают в себе удивительную страсть к жизни и инвариантность сюжетов. Он снимает кино о «других людях», тех, кого неполиткорректные европейцы XIX века называли дикарями. Он снимает самих европейцев, путешествующих по таким местам, где европеец кажется неуместной шуткой природы. Ключевой автор для Херцога — это, конечно, Джозеф Конрад, чьё «Сердце тьмы» задаёт горизонт и глубину творчеству режиссёра. Херцог уникален, и он не стесняется говорить об этом: «Если вы увидите несколько секунд моего фильма по телевизору, вы сразу поймёте, кто его снял». Вот с таким человеком и беседует в своей книге Пол Кронин. Дискуссия, по признанию автора, строится непросто. Херцог сперва вообще отказывается говорить, затем говорит скупо. Но мистер Кронин настойчив, и вот уже режиссёру приходится оправдываться: «Напишите в своей книге, что я вовсе не такой болтун!»



9. Жан-Мари Шеффер “Конец человеческой исключительности” М.: Новое литературное обозрение, 2010.

Шеффер - французский философ новой генерации, чтение которого уже не требует полумистического единения с авторской многозначительностью. Появление таких книг, в том числе и на русском языке, свидетельствует о том, что тошнотворные сюсюки и нытики выходят из философской моды. Вместо них свое место в строю занимают сторонники более строгих способов речи, приближенных к канону научного знания, а не поэзии. В сущности, уже из введения к этой совсем свежей книге Шеффера (первое издание на французском вышло в свет в 2007 году) вполне ясно, к какой традиции философии принадлежит автор. Перед нами аналитик, стремящийся максимально точно формулировать свои тезисы и приводить для их подтверждения не менее конкретные и ясные аргументы.

Шеффер берет на себя нелегкую задачу, связанную с анализом современных антропологических теорий. Ответ на вопрос Канта “Что такое человек?” должен теперь звучать так: “Это просто еще одно животное”. От подобного утверждения веет чудовищной банальностью, но, говорит Шеффер, тут есть два нюанса. Во-первых, история западной культуры была исторически построена вокруг отрицания подобного сближения человека и других биологических видов. Это именно то, что Шеффер называет “тезисом о человеческой исключительности” или просто “Тезисом”. Здесь есть и христианские, и платонистические аллюзии, но в наиболее чистом виде Тезис сформулирован в картезианстве. Тела суть автоматы, но в отличие от тел животных человечество одухотворено res cogitans, нередуцируемым к материальному миру, исключающим человека из порядка каузальных взаимодействий. Во-вторых, Шеффер утверждает, что из Тезиса, как и из его неизбежного на сегодняшний день отрицания, следует несколько очень важных выводов, которые мы должны четко понимать и осознавать. Ключевым из этих выводов становится ложность школьной дихотомии культуры и природы, которую мы ошибочно принимаем за аксиому. Не существует никакой “культуры” как противоположности человеческому бытию в качестве биологического вида, наша социальность и мир наших артефактов являются видоспецифическими для человека как одной из разновидностей приматов. Культура является неотъемлемой и органической частью биологии.



10. Дмитрий Данилов “Горизонтальное положение”. М.: Эксмо, 2010.

Лучший российский роман года, “Горизонтальное положение” Данилова одновременно является блестящим образцом новаторской работы с русским языком, и прекрасной экзистенциальной моделью-вселенной. Жизнь лирического героя Данилова проходит как незначительный промежуток между двумя горизонтальными положениями. Выделывание текста, установление новых правил русского синтаксиса одновременно является источником странной бодрящей радости. Прочитайте роман Дмитрия Данилова на исходе бесконечных российских рождественских каникул, и вам захочется стоять и сражаться. Долой горизонтальное положение!


  • 1
  • 1