December 30th, 2010

inchief

(no subject)


Tea For Two - Billy Taylor and Friends
Загружено jazzvideoguy. - Смотри больше видео клипов в HD качестве!

Умер Билли Тейлор, один и из великих популяризаторов джаза, первый черный музыканта в истории, ставший записываться в профессиональных студиях в послевоенной Америке. Ему было 89 лет, и я думаю, он прожил хорошую жизнь. И вообще, по-моему, пока мы слышим джаз, нам не умереть.

inchief

еще о претензиях



Александр Введенский "Всё". М.: ОГИ, 2010.

Остановите на улице вот этого хорошо одетого мужчину и спросите, кто его любимый поэт. Как образованный человек он наверняка назовет вам Мандельштама, а может быть, Александра Блока, или, в крайне случае, Николая Гумилева. Его спутница, тоже получившая некогда высшее образование, добавит сюда непременных Ахматову и Цветаеву. Ко всему этому наиболее утонченные натуры вспомнят и о Бродском. Поэзия в массовом сознании превратилась в обрывки школьной программы, сконцентрировавшейся вокруг Серебряного века, который “проходят” последним и который, поэтому, ощущается как более взрослый по сравнению с классическими текстами первой половины XIX столетия. В рамках самого Серебряного века средняя общеобразовательная школа тоже выстраивает жесточайшие дисциплинарные практики, соскабливая с коллективной памяти ненужные имена.

Аналогичная ситуация в прозе - это всеобщее доминирование в высоком сегменте массовых романов одного посредственного мистического текста Михаила Булгакова и еще одного текста Владимира Набокова, который в момент написания считался скандальным. Это, вероятно, неизбежный эффект всеобщего образования. Ведь работа с культурой, ее созерцание или, как принято говорить сегодня в терминах маркетинга - потребление, - требует определенных усилий. Школа учит принимать за истину мнение о том, что культура - это важно и ценно, но не дает навыка, помогающего получать удовольствие от литературы. В результате мы имеем “обычных людей”, повторяющих несколько имен и соглашающихся с тем, что поэзия удел гениев, а им бы, обычным, в основном хотелось бы сходить на выходных в сауну. Как раз здесь, на его дороге в сауну, мы и останавливаем этого хорошо одетого мужчину. - Кто ваш любимый поэт? - Э, ну вы знаете, Мандельштам.

Серебряный век, покрытый коростами школьной дисциплины, обыденного человечества, беззаветно любящих культуру уродливых библиотекарей и бездарных учителей, давно уже не имеет ничего общего с поэзией. Может быть, когда-то все эти салонные творцы, пострадавшие затем от советской власти, и произносили какую-то поэтическую речь, молитву, которая согласно искусствоведу Харольду Блуму, обращена к фигуре трансцендентного Отца и лишь в этом статусе обретает свой синтаксис и семантику. Но затем серебро стало доступно лишь отважным археологам-профессионалам, готовым пускаться в раскопки. Сверху теперь лежит лишь жирный гумус духовности значительной толщины.

Наверное, неправильно строить разговор об издании текстов русского поэта и философа Александра Введенского через подобное противопоставление. Но соблазн слишком велик. В русской поэзии первой половины XX века, в сущности, практически параллельно с поздними ветвлениями Серебряного века существовала совершенно автохтонная поэтическая реальность. Она недоступна школьным учителям и Министерству образования. Ее авторы не признаны в обществе за пределами относительно небольшого круга профессионалов и ценителей. Она осталась поэзией, причем поэзией по-преимуществу, per se. Именно поэтому почти никому двадцать лет не было дела до того, что наследие Введенского не издается на русском языке. Это не статусные игры, не общественная премия. Это немаркетологическое, с трудом, с сопротивлением поддающееся коммерциализации трагическое переживание мира поэта, пишущего по-русски.

Для меня это переживание мира является глубоко личным. Так называемая поэтика ОБЭРИУ, Объединения реального искусства, собравшая вокруг себя во второй половине двадцатых годов, в последнюю пору советских экспериментов в искусстве, Хармса, Введенского, Олейникова, Заболоцкого, стала для меня эстетической и интеллектуальной родиной. В более глубоком смысле слова речь идет о еще более важном измерении советской интеллектуальной культуры - сообщества философов и художников, балансирующих на грани рационализма и мистики, называющих себя чинарями. Среди них помимо первой троицы поэтов, упомянутых выше, выделялись два профессиональных философа, Леонид Липавский и Яков Друскин. Почти все чинари погибли в на рубеже 30-ых и 40-ых годов. Друскин выжил и спас архив. Редко кому-то из нас удается оказать такую важную услугу своим друзьям. А ведь именно дружба стоит в центре реальной поэтики ОБЭРИУ. В 2000 году в России был издан двухтомник текстов чинарей, озаглавленный “Сборище друзей, оставленных судьбою...” Стихов Введенского в нем не было. Да, Введенский вообще не издавался на русском языке с 1992 года. Его посмертно исключили из сборища.

Виной этой дичайшей ситуации стала позиция душеприказчика наследия Введенского Владимира Глоцера. Обсуждать мотивы и поведение этого покойного ныне человека не имеет смысла. Как бы то ни было, восемнадцать лет Введенский существовал в “пиратском” статусе в интернете, в виде единственного издания, подготовленного на обломках советской империи издательством “Гилея”. Это был этакий капитан Джек Воробей. Я читал Введенского с чудовищной грязной копии, взятой с торрент-трекера. Глоцер, само того не желая, продлил век советского самиздата, времени и места, дающего священный трепет от соприкосновения с текстом. Сегодня Джек Воробей остепенился и сошел на сушу. Полное собрание сочинений Введенского издано О.Г.И. усилиями Анны Герасимовой, известной также как Умка. В сущности, я считаю, что самым корректным по отношению к Анне и самому Введенскому было бы этот труд не заметить, и о книге Введенского ничего не писать. Он теперь у нас есть, и всё. Материал для рецензии вступает здесь в перформативное противоречие со всякой формой общественного признания. Анонса, восторга, мероприятия, умиления.

Но все же я обещал объяснить своим товарищам, кем был Введенский. Я попробую. В историю советской литературы обэриуты вошли как детские писатели. Хармс известен (почти целиком ошибочно) как автор анекдотов и (чуть более справедливо) в качестве автора абсурдных сценок и рассказов. В действительности и Хармс, и Введенский были в первую очередь мыслителями-метафизиками, удивительно напоминавшими Витгенштейна (последний, разумеется, был против метафизики как практики эксплицитного анализа невыразимого, но суть не в этом). Как и Витгенштейн чинари считали невозможным говорить о мире в его полноте (ср. “О чем нельзя говорить, об этом следует молчать” в предисловии к Логико-философскому трактату). Невозможность говорить о мире напрямую не означает, однако, невозможности сочинять о нем стихи. Знаменитая статья Карнапа “Преодоление метафизики логическим анализом языка”, в сущности, отправляла “музыкантов без чувства музыки”, т.е. философов, пытающихся выражать чувства при помощи метафизического анализа, прямо в руки чинарям, с тем лишь уточнением, что вместо занятий музыкой (тоже весьма популярной в их круге, достаточно вспомнить описание присутствия чинарей на “Страстях по Матфею” Баха в ленинградской консерватории, сделанное второй женой Хармса Мариной Малич), так вот, вместо музицирования им предлагалось обратиться к поэзии, как это и сделал Введенский. Карнап не учитывает этой незначительной погрешности, образующейся от перехода от чистой мелодической структуры к повествовательным ритмам лирика. Поэзия чуть дальше заглядывает в непознаваемые складки мира, чем это делает музыка, и ее инструментом становится здесь звезда бессмыслицы.

Введенский не сводит свой “абсурдизм” к традиционному тезису о “бессмысленности человеческого существования”. Не просто мир как набор событий не имеет смысла (и логически не может иметь его, поскольку смысл возможен лишь для мира, для которого существует нечто внешнее, т.е. бог, как вполне разумно замечал русский философ Николай Лосский - учитель ближайшего друга Введенского Леонида Липавского), но и я не способен нести в себе смысла. Абсурд является не мертвой, внешней по отношению ко мне материей, но моим собственным качеством, в котором и раскрывается-распадается моя тайна как существа, имеющего некоторые экзистенциальные и онтологические претензии. В ключевом для меня тексте Введенского, начинающимся со слов “Мне жалко, что я не зверь...”, явным образом артикулируется соответствующий рефрен: “Еще у меня есть претензия, что я не ковер и не гортензия”. У меня-человека есть уверенность, что я со всей своей экзистенцией и вот-бытием не включен целиком в порядок атомов и молекул этого мира, и если и не парю над ними как бестелесный дух, причастный божественному порядку, то по меньшей мере осуществляю здесь и сейчас - в духе Сартра - разумный и свободный выбор, проектирую себя в будущее. Но Введенский показывает, что абсурд гомогенен одновременно и мне, и миру. Практическая интенция его текстов - это разрушение иллюзии целостности нашей личности, т.е., возможно, наиболее радикальная критика из всех возможных, ставящих под вопрос саму человеческую идентичность. Введенский формулирует эту критику задолго до современных дискуссий на ту же тему, характерных для постструктурализма и некоторых ответвлений аналитической философии. Бессмыслица (гораздо более аутентичное слово в данном контексте, чем абсурд) вскрывается при помощи точек-иероглифов, описанных в отношении поэтики Введенского у Друскина. Иероглиф у Введенского понимается как многомерное событие, существующее одновременно как физическое, социальное и феноменологическое явление. Введенский приводит безобидный пример: листопад - набор биологических процессов, интенсифицирующих прогулки по паркам и пробуждающим во мне определенные чувства. Но можно привести более резкие примеры. Революцию, например, или смерть. Последняя является остановкой времени и рассматривается как избавление от темпоральных структур бессмыслицы. Человеческая жизнь ничтожна, даже если сравнивать ее с космическим мгновением, и потому нет нужды искать сравнения с вечностью.

Незначительная погрешность человеческого разума исчезает в однородном смертельном космосе: “Червяк ползет за всеми, он несет однозвучность”. Наверное, интересно было бы сравнить эти метафизические опыты Введенского с современными интерпретациями онтологии времени и существования предметов во времени, одна из разновидностей которых называется worm theory, и предполагает, что вещи являются вытянутыми в четырех пространственно-временных измерениях червеобразными объектами.
В мире Введенского не только вещи, но и слова, как отмечал в той же статье Друскин, умеют отбрасывать тени, и эта игра теней создает пространство для метафизического прочтения его текстов. И еще, пожалуй, Введенский был самым грустным чинарем. У Хармса на этот счет есть такая эпиграмма:

Я в трамвае видел деву
даже девушку друзья
вся она такой бутончик
рассказать не в силах я.

Но со мной чинарь Введенский
ехал тоже как дурак
видя деву снял я шляпу
и Введенский снял колпак.

http://actualcomment.ru/book/664/
inchief

еще пятьдесят лет в том же духе



2010 год прошел быстро. Пожалуй, так называемое ускорение, которое еще в середине XIX века изысканно презирал русский философ Константин Леонтьев, и стало главным итогом этих двенадцати месяцев. Все ускоряется, да еще и правительство подбадривает. Пошел, пошел, пошел. Давай сюда инновации, давай модернизацию. Информации стало еще больше. Окончательно умер телевизор. Он превратился в нишевый продукт для граждан, которые слишком ленивы, чтобы кликать мышкой. Даже Леонид Парфенов, человек с насквозь телевизионным мозгом, понял это, встал и выступил. Президент Медведев прославился, кажется, на всю страну, как активный пользователь Twitter. Ясно, что представить подобный выход в народ каких-нибудь пять лет назад было бы невозможно. Даже в прошлом году в этом не очень-то верилось. Но на дворе 2010-ый, и вот все уже привыкли. Медведев как пользователь Twitter становится популярным героем народных сказаний, былинным Алешей Поповичем. Интересно было бы послушать, что говорят сейчас о Twitter старики в деревнях Олонецкого края. Наверное, ведь что-то говорят.

Некоторые утверждают, что президент и интернет несовместимы, что Медведев якобы выставил себя на посмешище тем, что завел Twitter. Это неверно. Так можно было бы считать, в том случае, если бы сам мир не менялся сегодня на наших глазах. Если бы не было WikiLeaks, социальных сетей, блогов, если бы они не делали новости и ткали бы тонкими виртуальными нитями нашу повседневную реальность - ту реальность, где мы учимся, обедаем и строим карьеру. Этот переход всерьез наметился уже 1-2 года назад. Тогда интернет из места обитания прыщавых подростков и профессиональных гиков вроде Миши Вербицкого начал оформляться в модель жизни. То есть если раньше, пять и тем более десять лет назад, интернет был одним из культурных медиумов, наряду, например, с библиотекой, консерваторией и газетой “Из рук в руки”, то теперь он разросся до масштабов целой человеческой Вселенной. Различие между “виртуальным” и “реальным” сегодня звучит веско только в устах подростков, стремящихся подчеркнуть значительность своего жизненного опыта. Сегодня президент должен присутствовать в интернете также или в большей степени, чем в телевизоре и даже в Кремле. Если президент не будет писать в Twitter, как мы узнаем что он действительно существую (twitter ergo sum, сказал бы последователь картезианства из числа хипстеров).

Связка “интернет и реальность” в 2010 году строилась вокруг трех основных трендов. Во-первых, поистине народным стал жанр “обращения на Youtube”, которым теперь пользуется по делу и без всякого дела каждый русский правдоискатель. Многострадальный майор Дымовский весь год призывал русских мужиков выкинуть нечисть из Кремля, а потом, кажется, загрустил и куда-то сгинул. Обращение записывал Валерий Морозов, руководитель “Москонверспрома”, который пытался поймать на взятке чиновников управления делами президента, дал для следственного эксперимента 15 млн. рублей, а в результате сам оказался под многочисленными ведомственными проверками. Душераздирающий текст об уважаемых людях зачитала в Youtube следователь Екатерина Рогоза из станицы Кущевской. Интересно, что Youtube - это по сути прибежище обреченных, отчаявшихся одиночек, которые не могут играть по правилам общества, ведь оно заранее обрекло их на поражение. Массы и группы так не действуют, им не к кому апеллировать в своих поисках правды, моральная поддержка не является для них желаемой целью, и тогда правда сосредотачивается в силе. Год видеообращений закончился погромом на Манежной. Синдром Youtube, касающийся, как правило, людей, полностью зависящих от государства, мелких силовиков или бизнесменов, не нашедших общего языка с коррупционерами, свидетельствует о чрезвычайно глубокой болезни российского общества. Здесь всем сегодня ясно, что легальный способ разрешения конфликтов - через суд - является чаще всего лишь одним из способов мафиозной сделки.

Второй тренд является, пожалуй, более позитивным симптомом. Его можно назвать “викиликизацией СМИ”. Суть этого процесса достаточно очевидна. Традиционные СМИ все чаще начинают питаться информацией из блогов и социальных сетей (“как заявила далее eprst2000”, - можно прямо сейчас прочитать в новостной ленте по поводу событий в московских аэропортах). Социальные сети с неизбежностью становятся быстрее самых быстрых новостей, потому что почти всегда на месте событий оказывается человек с мобильным телефоном, который может сделать запись в своем (микро)блоге. В сущности, недалек тот час, когда все новости будут делаться только в социальных медиа в широком смысле слова. Традиционные СМИ ищут свою экологическую нишу в этих новых условиях, они становятся способом создания респектабельной информации, способом оценки успешности вашего информационного сообщения. Если ваш блог процитировал “Первый канал” или “Эхо Москвы”, вы успешны в качестве блогера, вы дали важную информацию, которую профессионалы оценили высоко или же вообще не смогли игнорировать. “Викиликизация” тут происходит в том смысле, что СМИ по сути питаются утечками, журналисты не столько охотятся за новостями, сколько подобно китам пропускают сквозь себя морскую воду интернета в поисках крупиц информационной пищи. Ближайшим эффектом такого положения вещей становится то, что цензура в традиционном смысле слова теряет какой-либо смысл. Если “жемчужный прапорщик” выругался в адрес “хорьков” на видеокамеру, то это все равно увидят миллионы, даже если сначала соответствующие кадры не покажут по телевизору. Все разговоры об отсутствии в России свободы слова мало-помалу сходят на нет, поскольку нет ни одной такой вещи, которую попала бы в интернет, и затем была бы утаена властями. Некоторые верят в то, что существуют всемогущие силы, способные стирать следы в интернете. Но история с WikiLeaks наглядно демонстрирует, что это не так. Даже сильнейшее на планете национальное государство США не в состоянии в мгновении ока разделаться с австралийским фриком Джулианом Ассанджем и его друзьями. И в этом контексте возникают новые виды цензуры, она ведется уже не за стирание следов, не за замалчивание информации, но за манипулирование общественным мнением, борьбу интерпретаций. Такое перетягивание каната было хорошо заметно, например, в ходе обсуждения аварии на Ленинском проспекте с участием вице-президента Лукойла. Вице-президент в конечном счете оказался пай-мальчиком и немного ангелом. Викиликизация СМИ означает, что в нашем обществе постепенно будет все больше реальной политики. У оппозиции сегодня есть поистине безграничные возможности для борьбы с режимом, интернет технически позволяет выводить на улицы сотни тысяч людей, но из этих возможностей используется примерно одна миллионная доля процента. Остальные силы тратятся на требование предоставить борцам за свободу “отдельную кнопку на ТВ”. Для власти вся эта ситуация, впрочем, выглядит тоже достаточно опасно. Нужно быть готовым к настоящей публичной политике, к полемике, от которой вскоре уже не спрячешься за подготовленные заранее вопросы кардиолога Хренова.

Третий важнейший тренд в этой сфере, как бы смешно это ни прозвучало, связан с возникновением в России гражданского общества. Тут не место для разных теоретических выкладок и высокоморальных речей. Все значительно проще, можно объяснить буквально на пальцах. Смотрите, раньше, когда нам показывали по телевизору разные стихийные бедствия и катастрофы, о чем мы думали? Какие бедняги они там, как повезло, что это происходит не с нашими близкими, и еще, что власти должны помочь. Но сегодня телевизионная картинка разбита, и сегодня в тех же стихийных бедствиях мы соучаствуем благодаря социальным сетям. Мы узнаем о беде не от абстрактного диктора с профессионально-тревожным голосом, а от “друзей” (пускай, и “виртуальных”). И мы готовы помогать им без приказа со стороны начальства и не надеясь на то, что начальство вообще будет действовать в этой ситуации эффективно. Помощь может быть вполне символической, например, мы можем просто распространять информацию о несчастье дальше, но уже это делает нас активным соучастником. А может быть и более существенная помощь: на всех уровнях люди ищут координации, сотрудничества, взаимодействия, вдруг появляются какие-то добровольцы, которые в августе готовы тушить подмосковные пожары, а в декабре помогать людям, оставшимся в поселках и аэропортах без электричества и связи. Пессимисты скажут, что это случайные флуктуации, ничего не значащая показуха. Но это не соответствует действительности. Масштабы такой координации постоянно растут, люди считают чем-то само собой разумеющимся откликаться на просьбы “друзей” и сами просить их о помощи, попав в беду. Такая взаимопомощь без приказа и есть гражданское общество. Предлагаю считать нынешний праздник Нового года, 1 января 2011 года его официальной датой рождения. Главное теперь постараться воспитать этого младенца в себе - тут каждый должен выступить в роли посильного педагога.

Стихийные бедствия, очевидно, упоминаются здесь не случайно. Экология наряду с интернетом стала главной темой уходящего года. Отчасти это связано с ускорением, в конце концов именно в этом году правительство провозгласило стойкий интерес к так называемому “Зеленому росту”, программе инновационного рывка, впервые сформулированному в Южной Корее и опирающейся на классические идеи экологов об “устойчивом развитии”. Однако намерения президента Медведева перевести страну на энергосберегающие лампочки и увеличивать долю альтернативных источников энергии по объективным причинам отошли на второй план в экологической повестке-2010. В традиционно катастрофический для России август центральная часть России была окутана дымом торфяников, и с этим бедствием, пожалуй, мало что может сравниться в новейшей истории страны. С одной стороны, число летальных исходов среди здоровых людей было невелико, но с другой - пострадало огромное количество стариков и больных, а главное природа показала, нам, кто здесь на планете все еще хозяин. Некоторые много говорили о погибшей советской системе лесного хозяйства, которую развалил то ли Ельцин (версия патриотов), то ли Путин (версия либералов), то ли они вместе (версия тех, кто в принципе уверен, что во всем и всегда “виновата власть”), но более ценным представляется мнение тех, кто подобно Славою Жижеку отмечал магический характер современной массовой психологии в целом. Мы настолько привыкли к нашим теплым домам, светлым помещениям, постоянно работающим экранам, обилию информации, избытку развлечений, доступности путешествий, что искренне считаем, что любые стихийные бедствия возникают лишь по недосмотру правительства. В то время как в действительности наши технологии не годятся для того, чтобы сколько-нибудь серьезно противостоять геологическим и климатическим силам планеты и космоса в целом. Извержение одного исландского вулкана поставило на колени мощнейшую отрасль авиационных перевозчиков, все эти всесильные корпорации со всеми их миллиардами. А что будет, если заговорят еще несколько вулканов? Что будет, если прогнозы о глобальном потеплении перерастут уровень сомнительных слухов и отдельных эмпирических подтверждений, которые можно трактовать как угодно? Представим себе, что в результате экологической катастрофы мы внезапно оказались без Путина, Запада “в расширительном смысле слова”, центрального правительства, еды, связи и отопления. Готовы ли мы к такому повороту событий? И кого мы будем по своей всегдашней привычке в этих событиях винить? Мы, дети стабильности и ипотеки, в сущности, живем на забытой богом планете второсортной солнечной системы одной из несущественных Галактик. И нам надо как-то мириться с этим фактом, и ясно понимать, те вызовы и угрозы, которые ставит перед нами экология. Этому тоже научил нас 2010 год.

Политическая Россия застыла, покрытая изморозью, в ожидании “перехода 2011-12”. Социальная Россия пытается выжить, экономическая - обогатится. В этом нет ничего нового. Но даже беглый анализ, представленный выше, показывает, что мир меняется, и что Россия стала частью этого глобального мира. У нас сегодня те же самые проблемы, что и у большинства других стран на планете, нас подхватывают те же цифровые вихри и природные катаклизмы, что и остальные части Земли. Об этом можно судить хотя бы тому факту, что в отношении нас сбываются прогнозы футурологов. Откройте самую модную американскую работу в этом жанре за 2010 год, “Досье на будущее” (Future Files). Ее автор, футу-маркетолог Ричард Уотсон заявляет, что в ближайшие пятьдесят лет мир будет развиваться в соответствии с пятью основными тенденциями, наметившимися сегодня. Среди них - старение населения развитых стран и соответствующие изменения в обществе и экономике, стремительное восхождение экономического и политического могущества Юго-Восточной Азии, воплощенное, в частности, в создании единого индийско-китайского рынка, а также развитие технологий GRIN (еще одно модное словечко, означающее Genetics, Robototics, Internet и Nanotechnology), и, наконец, создание глобальной “сетевой связности” всех со всеми, интернета без границ во всех смыслах слова, а еще - экологические катастрофы. Что у нас там с нанотехнологиями, об этом надо спросить Чубайса, но зато в области “сетевой связности” и катастроф мы идем в ногу со временем.

http://russ.ru/pole/Esche-pyat-desyat-let-v-tom-zhe-duhe
inchief

будешь орать - будешь валяться

Приговор Ходорковскому был ожидаемым, мера наказания тоже никакого удивления не вызывает. Не удивительно и оглашение приговора накануне 1 января. Сами увидите, как все якобы многочисленные и якобы свободолюбивые поклонники Ходорковского упадут в свои ритуальные оливье, забыв о своей политической позиции. Хотя сейчас они практически готовы на все - в течение ближайших где-то суток. "Что нам делать?" - трогательно спрашивают они Ходорковского в Твиттере, как учителя и пророка.

Я не могу разделить ни исключительного морального возмущения в отношении этого конкретного процесса, ни злорадства по поводу приговора по второму делу. Суд над Ходорковским является одной из черт мафиозного по своей сути общества, где правят отношения силы, оформленные с номинальным соблюдением правовых норм. Что из себя представляет это отношение однажды очень ярко сформулировал гопник, пытавшийся меня ограбить в ночном московском метро: "Будешь орать, будешь валяться!" - заявил о мне, дыша перегаром в лицо. Да, метафизический Путин говорит Ходорковскому именно это. Но и Ходорковский, если бы ему удалось одержать семь лет назад победу над корпорацией Путина, делал бы то же самое. Он действовал в той же самой логике, и представлять его жертвой неверно. Если вы сомневаетесь в такой оценки природы конфликта, в том, что силы были примерно равны, и Путин не был обречен на победу, рекомендую читать неангажированные источники вроде книги британского политолога Ричарда Саквы The Quality of Freedom, которую я уже упоминал в этом блоге раньше.

Проблема в действительности намного глубже и страшнее, чем история противостояния тирана и олигарха. Нам легко сочувствовать Ходорковскому, и гораздо труднее понять, в чем состоит связь между нашими собственными действиями и этой историей. А связь эта состоит в том, что мафиозные основания общественной жизни в России идут вовсе не от Путина. Это не Путин заставляет нас давать взятки гаишникам и врачам, откупаться от службы в армии, покупать дипломы и брать на работу родственников. Во всех слоях российского общества очень ценится умение договариваться и решать вопросы, действуя в той же мафиозной логике, а будешь орать - будешь валяться.