Category: финансы

Category was added automatically. Read all entries about "финансы".

inchief

китая не существует



Карл Герт “Куда пойдет Китай, туда пойдет мир. Как китайские потребители меняют правила игры”. М: United Press, 2011.

Современный Китай – один из главный поставщиков мифов для массового сознания. Все что-то слышали об этой стране, но на проверку большинство наших сведений оказывается неточными либо откровенно ложными. Объяснение этому феномену также легко находит себя в сфере мифов. Всем известно, что Китай остается самодостаточной культурой, не слишком открытой для чужестранцев, даже несмотря на то, что в последние годы туризм стал важной статьей дохода для китайского бюджета.

Иероглифическая письменность и история страны, которую почти не преподают в европейских университетах, в какой-то мере действительно создают пропасть, перебраться через которую довольно трудно. Карл Герт, профессор современной китайской истории из Оксфорда, стал одним из представителей западной культуры, которые отважились на этот подвиг. В отличие от большинства европейцев и американцев Герт не стал искать следы дао или конфуцианской мудрости в седой китайской старине. Он обратился к более животрепещущему вопросу: как в последние двадцать лет формируются потребительские вкусы миллионов китайцев, лишь недавно вышедших из эпохи тотального дефицита времен культурной революции. Книга Герта рассказывает о том, что китайцы любят есть, слушать, смотреть и носить. Как они предпочитают тратить деньги.

Не без некоторых оснований Герт считает, что в самом ближайшем времени нам придется ориентироваться на вкусы простых китайских обывателей, ведь именно они будут обеспечивать спрос на голливудские фильмы, французский коньяк и автомобили “Бентли”, не говоря уже о всех прочих вещах. Ну а решая эту свою основную задачу, автор мимоходом призывает нас распрощаться с некоторыми мифами о Китае.

Один из этих мифов – это интерпретация восстания на площади Таньаньмэнь в 1989 году. Традиционная версия гласит, что речь шла о попытке демократического мятежа против авторитарного китайского правительства, об этаком российском путче 1991 года наоборот. Таньаньмэнь-1989 любят все. Патриоты и консерваторы находят в нем утешение (“можно было спасти страну, если бы только в нужный момент вывести войска на улицы и быть решительным”). Демократы вновь и вновь пересматривают знаменитое видео, запечатлевшее мужчину с авоськой, преграждающему путь танку, и предаются мечтам об альтернативном Китае, где соблюдаются права человека и нет цензуры. Однако правда состоит в том, утверждает Герт, что бунт был связан не с требованием абстрактных демократических свобод, но с протестами населения против экономической политики правительства, по сути – против предложенной им модели рыночных реформ. Истинной причиной недовольства населения стал чудовищный разгул рэкета и бандитизма, от которого страдали сотни тысяч представителей мелкого бизнеса по всей стране. Китайцы, вышедшие на площадь в 1989 году, требовали не свободы, а порядка.

Но вернемся к потребительскому рынку Китая. Изучать его структуру, объем и особенности полезно именно в момент роста панических настроений в мировой экономике. Если кто-то и спасет нас от финансового коллапса, глубокомысленно заключают гуру из Financial Times, так это новый китайский потребитель, растущий спрос которого даст работу всему миру на многие годы вперед. Китайцы потребляют больше – мир развивается. Вот как звучит нехитрый лозунг процветания планеты на ближайшие десятилетия. Бонзы из КПК, сочетающие радикальную экономическую политику с не менее радикальной политической повесткой, сегодня отлично понимают это. И от риторики экономии, образа китайца-производителя государственная пропаганда в Китае переходит к риторике потребления, к китайцу-владеющего-вещами. Пока для этого есть много помех: и нищета сельского обывателя, и традиционная китайская бережливость (семьи в Китае откладывают от четверти до половины своего дохода, в то время как, например, США эта сумма составляет не более 1%). Но трудности на пути развития потребительской культуры, вероятно, будут с успехом преодолены, что уже сейчас можно наблюдать на примере наиболее успешных китайских городов вроде Шанхая и Гонконга.

Во времена Мао, пишет Герт, признаком достатка являлись “четыре, которые крутятся”: часы, велосипед, швейная машинка и радио. Семья, обладавшая ими, считалась зажиточной. Сегодня правительство утверждает, что примерно 430 млн китайцев относится к местному среднему классу. К нему в Китае причисляют все домовладения, обладающие девятью электрическими устройствами (телевизором, холодильником, стиральной машиной, телефоном и мобильным телефоном, стереосистемой, DVD-плеером, кондиционером и микроволновкой). С таким числом потребителей Китай может с уверенностью смотреть в будущее – его промышленность, давно обеспечивающая потребности американцев и европейцев, очень скоро сможет найти новые рынки сбыта и дома.

В центре потребительской культуры находится священный образ автомобиля. Именно вокруг этой мечты обывателя выстраиваются все остальные ценности товарного капитализма – свобода, независимость, мобильность. Китай не становится исключением, и на сегодняшний день автомобилизация страны развивается как количественно, так и качественно. Не только китайцев-автомобилистов становится больше, но и китайские автомобильные бренды стараются повторить успех японских и корейских конкурентов. Очень скоро мы будем ездить на Chery и Great Wall, вот увидите.

Законодателем мод на рынке потребительских товаров и услуг для континентального Китая стал Тайвань. Именно отсюда вглубь страны распространяются “традиционно китайские” сетевые рестораны, здесь записываются самые отвязные поп-звезды, поющие на мандаринском, остров обеспечивает страну самыми масштабными и стабильными инвестициями. Консюмеризм примеряет два режима, разделенные некогда гражданской войной, и оказывается более действенным средством ведения переговоров, чем Китайская освободительная армия.

Молодые китайцы, говорит Герт, сегодня предпочитают покупать повседневные товары в крупных сетевых магазинах, таких как Wal-Mart, которые вытесняют традиционные китайские магазинчики. Теперь можно жевать рис, не опасаясь, что между зубов попадет случайный камешек (согласитесь, огромный прогресс!). А вот что у китайцев пока получается плохо, так это формирование собственных брендов. Местные компании, как правило, не в состоянии обеспечить современный уровень стандартизации и унификации при высоком уровне качества. Это значит, что львиная доля прибыли от продажи произведенных в Китае товаров, сегодня достается иностранным корпорациям. Китайцы, к примеру, не имеют ни одного общенационального бренда чая, поскольку качество готового продукта очень отличается даже у одного и того же производителя. Этим уже пользуются английские поставщики, старающиеся прибрать к рукам огромный китайский рынок чая.

Если не получается создать бренд, то можно его купить. Самый известный пример такой сделки – это история продажи бизнеса персональных компьютеров IBM китайской компании Lenovo. Но пока, жалуются китайцы, нельзя сказать, чтобы “китайское” означало “лучшее”. Во многом это связано с огромным рынком подделок, которыми так славится Китай. На сегодняшний день, власти Китая, особенно на местах, смотрят на производство подделок сквозь пальцы, тем более, что зачастую это может происходить на тех же сборочных линиях, где делается оригинальный товар. Подделки выгодны всем – китайские производители не тратятся на рекламе, покупатели экономят, власти получают щедрое вознаграждение за молчание. Подделывают все – начиная от батареек Duracell и заканчивая телефонами Apple. Времена неумелых подделок, разваливающихся еще на прилавке в руках покупателей (Soni, Abibass), давно прошли. Более того, в Китае появилась даже целая культура шаньчжаев – изначально этим термином назывались высокогорные крепости, где разбойники могли укрыться от властей. Сегодня шаньчжай – это подпольная фабрика, торгующая высококлассным и дешевым товаром, весьма любимым местными потребителями.

Герт завершает свой обзор традиционными сетованиями о запредельно высокой экологической цене китайского потребительского общества. Но мне кажется, в книге не хватает еще одной, финальной главы. В ней автор мог бы рассказать о том, что картина современного Китая, написанная в консюмеристской перспективе, выводит на чистую воду многочисленные шарлатанские рассуждения о “непостижимой китайской душе”, “загадочном пути Китая” и “самобытности древней цивилизации”.

В действительности китайцы, как и все жители планеты, хотят вкусно есть, быстро ездить, пользоваться красивыми вещами и иметь доступ к нескончаемому потоку развлечений. Поэтому когда Китай начнет формировать потребительскую культуру нашей планеты, мы не заметим в ней решительно никакой перемены. Пора признать, что “Китай”, о котором мы мечтали, – лишь иллюзия.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

грядущее постизобилие

Некоторое время назад мы с Полиной Колозариди обедали в умеренно пафосном московском ресторане и обсуждали бренды одежды.

- Вот скажи мне, Полина, - спрашивал я, - как ты видишь этот парадокс, почему левые не боятся интегрироваться в структуры потребления современного мира, а социалисты вообще носят кеды Lacoste?



- Видишь ли, Кирилл, - отвечала мне Полина, размахивая ложечкой с медом над чашкой пуэра, - все дело в том, что потреблять нам осталось не так уж и долго. Всем известно, что после американских выборов в 2013 году случится окончательный финансовый коллапс, который немедленно накроет собой российскую экономику. Поэтому на потребление у нас есть еще года полтора. За это время очень важно получить этот уникальный социальный опыт. Неизвестно, когда он повторится в будущем мире постизобилия.

Я считаю, это самое лучшее объяснение распространенного левацкого пристрастия к красивой жизни. Полина раскрыла мне глаза.

Но здесь есть и другая сторона вопроса. Ребята-экономисты неожиданного обнаружили, что России очень скоро в принципе станет нечем обеспечивать импорт. Еще бы! Ставки на депозиты у нас ниже реальной инфляции, поэтому людям ясно, что нужно покупать-покупать. Тем более, что работает система кредитования. Те, кто может, покупает квартиры, чтобы хранить средства в камне, кирпиче и межэтажных перекрытиях. А те, кто победнее, могут закупаться лишь кедами, ipad-ами и стиральными машинками. Темпы роста импорта растут астрономически, все хотят получить уникальный социальный опыт обладания вещей.

Если нефть зафиксируется на уровне 105 долларов за баррель, сообщает Сергей Пухов из Высшей школы экономики, то при нынешних темпах роста импорта, повторится 1998 год. Наступит девальвация рубля - прямо после российской президентской кампании весной. О, какой новый чудесный мир это будет! Полное постизобилие.
inchief

limitless



Кто-то метко определил жанр ленты Limitless ("Области тьмы" в российском прокате) как Золушку для менеджеров. История нехитрая: человек средних способностей, страдающий к тому же тяжелой формой прокрастинации, получает доступ к новейшему нелегальному наркотику. Который, в общем-то, является классическим стимулятором, но при этом значительно повышает все когнитивные способности человека, начиная от восприятия и заканчивая памятью.

Этот глупейший сюжет и интересен, главным образом, как описание коллективного мышления. Чем начал заниматься герой, получил свои сверхспособности? Искать лекарство от рака? Работать на НАСА? Или, может быть, внешнюю разведку? Написал гениальное произведение, войдя в золотой фонд мировой культуры? Еще варианты?

Нет, это все никого не интересует. Из всех возможных путей герой выбирает чистое накопление средств. Он разрывает связи с реальным миром и сосредотачивается на финансах. Перед нами в итоге самый успешный трейдер за всю историю человечества. Деньги помноженные на сверхинтеллект и наркотики, дающие еще больше денег. Это решение в контексте сюжета выглядит даже естественным и необходимым и в этом, конечно, вскрывается пресловутая марксова фетишизация человеческих отношений и жизней. Интеллект рассматривается как станок по конвертации в эфемерные нули на счету. Ничего больше.

Впрочем, нет. В финале герой становится сенатором, метящим в президентское кресло. Власть выступат в качестве эпифеномена чистой логики капитала, и это прекрасно в своей наивности. Давно я не видел таких марксистских фильмов.
inchief

неомеркантелизм плюс реиндустриализация

Сегодня вечером в "Циолковском" обсуждают важную работу Эрика Райнерта "Как богатые страны стали богатыми и почему бедные страны остаются бедными". В дискуссии принимают участие издатель книги в России Валерий Анашвили и Борис Кагарлицкий.



Рецензия на книгу Эрика С. Райнерта “Как богатые страны стали богатыми и почему бедные страны остаются бедными”. М.: Издательский дом ГУ-ВШЭ, 2010.

Норвежского ученого Эрика Райнерта можно назвать ревизионистом от экономической истории. При этом в качестве ортодоксии, разумеется, выступают сегодня “неолиберализм”, то есть учение о том, что богатство и процветание является следствием свободной торговли и максимальной дерегуляции рынка. Тезис Райнерта состоит в том, что неолиберальная доктрина является ложной: в действительности, утверждает автор, богатство национальных экономик связано с комбинацией умеренного протекционизма, государственного регулирования и масштабных целевых инвестиций. Книга Райнерта была очень тепло принята в неокейнсианских и марксистских кругах, однако даже самые отъявленные “неолибералы” предлагают относиться к Райнерту серьезно. Ведь в отличие от большинства критиков laissez faire автором движет не идеологическая ангажированность, но тщательное изучение истории экономики. Согласно Райнерту, этот взгляд в прошлое делает очевидным, что роскошь свободной торговли доступна лишь индустриально развитым странам, а для всех остальных единственным рецептом остается старый добрый меркантилизм. Даже если построения Райнерта в итоге будут признаны ложными, они определенно заслуживают самого пристального внимания. Как показывает опыт отечественных дискуссий о начале Великой Отечественной войны, ревизионизм заставляет ортодоксов тщательнее делать свою работу. А это, в свою очередь, способствует росту научного знания и прогрессу.

Как известно, источником богатства современного мира была промышленная революция. К концу XVIII века жизнь обычного крестьянина в Западной Европе мало чем отличалась от жизни китайца и или индуса. Однако уже несколькими десятилетиями спустя разрыв начал нарастать. Европейцы богатели. Первый переход такого типа случился в Англии, и вопрос о том, почему это произошло именно в этот момент времени и в конкретном месте до сих пор является одним из самых интригующих в экономической истории и социологии. Вслед за Англией в гонку за создание национальной промышленности вступили другие страны, причем некоторые из них, такие как Южная Корея, сделали это совсем недавно. Вне зависимости от времени начала, констатирует Райнерт, всякая первичная индустриализация осуществляется под защитой протекционистских тарифов, прямых субсидий или передачи технологий извне. Лишь затем наступает момент, когда достаточно развитая экономика начинает свою поступательную интеграцию в процесс свободного обмена товарами с другими экономиками, находящимися на эквивалентном уровне развития. В качестве типичных примеров такого развития Райнерт указывает на индустриализацию США в XIX веке, а также на план Маршалла по послевоенному восстановлению Европы.

Фундаментально ревизионистский тезис Райнерта сводится к тому, что развитые страны нуждаются в совершенно иной экономической политике по сравнению с бедными странами. В интересах бедных стран препятствовать определенным видам торговли, таким как экспорт сырья и импорт промышленных товаров. Дешевые импортные товары, которые обмениваются на мировом рынке на сырье, ведут к негативным последствиям для национальной экономики: стагнации собственной промышленности, истощению запаса минеральных ископаемых, эмиграции из страны наиболее образованной части населения. Развития не происходит, вместо этого политика свободной торговли для бедной страны ведет лишь к краткосрочной минимизации социального недовольства.

В этом, согласно Райнерту, кроется разгадка известного экономического парадокса, согласно которому страны, богатые природными ресурсами, имеют меньше шансов на успех собственной индустриализации. Если у вас мало природных ресурсов, вы просто вынуждены вести на внешнем рынке правильную торговлю: то есть ввозить в страну сырье и экспортировать промышленные товары. Этот парадокс и его политические последствия, кстати говоря, подробно анализировался в книге Егора Гайдара “Гибель империи”. Думается, что Райнерту было бы о чем поспорить с отечественным экономистом.

Протекционизм на ранней стадии индустриализации является, по Райнерту, ключевым фактором, позволяющим получить от прибыль от национальной промышленности. Эта прибыль, в свою очередь должна быть реинвестирована в новые технологии. Когда модернизация завершена, необходимость в защитных мерах отпадает, и они начинают негативно сказываться на экономическом росте. Автор утверждает, что протекционизм может быть позитивным (как в некоторых странах Юго-Восточной Азии) и негативным (как в Латинской Америке). Кроме того, страны, которые начинают индустриализацию без поддержки извне, обязаны иметь доступ к крупным (внутренним или внешним) рынкам. Ключевой проблемой при этом является вопрос о том, в какой именно момент национальная экономика должна переходить от протекционизма к laissez-faire. Райнерт демонстрирует, что слишком поздний переход такого типа способен привести к стагнации экономики. Слишком ранний переход, однако, приводит к деиндустриализации, падению уровня заработной платы и социальному недовольству.

В сущности, соответствующие пассажи книги Райнерта прямо указывают на опыт российского перехода к рынку. К 1991 году наша страна имела очевидно неконкурентноспособную промышленность, так что либерализация экономической политики, пусть и неполная (в ВТО мы так и не вступили, в конце концов), обрекла отечественную индустрию на гибель. В то же время, как подчеркивает автор, лучше иметь неэффективную промышленность, чем не иметь никакой. Райнерт указывает, что бывшие советские республики, включая Россию, в 80-е годы были более развитыми государствами, чем сегодня. Деиндустриализация привела к депопуляции, а единственным плюсом оказалось, как и предсказано теорией Райнерта, краткосрочное насыщение потребительского рынка импортными товарами.

Основная проблема здесь заключается в том, что в стратегической перспективе деиндустриализация всегда оборачивается разрушением общественных
институтов. Во вполне марксистском духе Райнерт доказывает, что способ производства определяет социальные формы, а технологии и массовое промышленное производство являются ключевыми факторами, влияющими на рост общественного благосостояния, стабильность прав собственности и правление закона в обществе. Россия, таким образом, находится сегодня в состоянии барона Мюнхгаузена, все глубже погружающегося в болото. Экономическая модернизация невозможна без политических институтов, гарантирующих права собственности, а сами эти институты не могут появиться без мощной и современной национальной промышленности. “Создание и защита промышленности является созданием и защитой демократии”, - заключает Райнерт, предлагая российским баронам засучить рукава и крепко вцепиться себе в волосы. Норвежский экономист дает нам готовый рецепт развития: модернизация - это неомеркантилизм плюс реиндустриализация всей России. Впрочем, вряд ли неолиберальные ортодоксы в российском правительстве прислушаются к этим словам.

Райнерт заметил бы в этой связи, что они (как и все остальные ортодоксы) находятся в плену рикардианского мифа, предполагающего, в частности, что не существует качественной разницы между различными видами экономической деятельности. Центральное положение этого мифа таково: если мы оставим рынок в покое, он якобы постепенно выровняет различия между корпорацией Apple и жителями заполярных военных городков, занятых в натуральном хозяйстве. То, что этого не происходит в реальности, объясняется в рамках соответствующей мифологии постоянным вмешательством государства в экономику.

Однако даже если предположить, что просвещенные неомеркантилисты, подготовленные Райнертом, одержали в российском правительстве верх, путь России к процветанию все равно не будет простым. Все дело в том, что догонять развитые страны сегодня намного труднее, чем в прошлом. И для этого существует несколько объективных причин, перечисленных в книге. Во-первых, инновационная экономика оказывает двоякое влияние на рынок. Инновационные продукты позволяют компаниям получать высокие прибыли и, соответственно, увеличивать заработные платы своих сотрудников. Типичным примером тут может выступать технология поиска информации, используемая Google. Однако те же самые инновации могут приводить к падению прибыли в других отраслях промышленности. При помощи Google мы можем легко узнать, где купить самые дешевые авиабилеты, а это определенно снижает возможности авиаперевозчиков получать высокий доход. Во-вторых, на пути экономического развития сегодня стоит интеллектуальная собственность. Райнерт отмечает, что рост числа продуктов, защищенных авторскими правами, патентами и являющимися собственностью брендов, увеличивает разрыв между богатыми и бедными странами. Известный пример связан с усилиями фармакологический промышленности богатых стран по защите прибылей за счет запрета на производство дженериков. В-третьих, развитие современной индустрии движется от модели единого сборочного конвейера или производства к модульной системе, в рамках которой производство продукта распределено по планете, что делает его более прибыльным для развитых стран. В-четвертых, индустриализация современного типа способна обеспечивать рабочими местами все меньшее количество населения за счет автоматизации производства. Это усложняет задачу первичной индустриализации, сужая возможности внутреннего потребительского рынка и обостряя социальные проблемы. В-пятых, обучать высококвалифицированных рабочих для промышленности стало еще труднее и дороже, чем в прошлом, хотя их требуется меньше. И как со всем этим будут справляться Эфиопия, Индия или Россия, совершенно не ясно.

Книга Райнерта содержит в себе огромное количество фактов, теоретической информации, но кроме того - азартный дух интеллектуального бунтаря, призывающего думать самостоятельно и отвергать любые авторитеты. “Не делайте то, что вам говорят американцы, просто делайте то, что они делали сами”, - заключает Райнерт. Надо признать, что перевод этой книги на русский язык получился очень уместным и своевременным.

Источник: "Пушкин", №2, 2010

http://liberty.ru/columns/Kozlinaya-pesn/Neomerkantilizm-plyus-reindustrializaciya
inchief

моральная философия и конкуренция

Утром был в университете на круглом столе, посвященном конкуренции как проблеме моральной философии. Его организатор, Вадим Новиков (v_novikov) делает, по-моему, очень важное дело, пытаясь заставить разговаривать друг с другом людей с разным профессиональным и политическим опытом, с совершенно разным словарем и подходам к описанию общественных проблем. В данном случае экономисты (как академические, так и практики из ФАС), философы, социологи и правоведы обращались к вопросу о том, нуждается ли конкуренция в моральном оправдании, и если нуждается, то в чем оно может состоять.

Хороший отчет о мероприятии можно найти у Даниила Горбатенко (citizen_global). Мне довольно трудно было говорить в том языке, который использовался экономистами, но при этом очень интересно было послушать, как представляют себе социальную реальность, скажем, чиновники из ФАС, один из которых рассказал о том, что внутрифасовская коррупция самая опасная, а второй несколько раз повторил фразу о том, что "государство поступает мудро". Понравилось пространное, но весьма аналитичное выступление Кагарлицкого (бессмысленно применять к конкуренции моральные критерии, поскольку мораль - это свойство индивидов, а не институтов). Эта речь, кстати, удивила Юрия Кузнецова, последний потом говорил, что наконец-то услышал конкретную философскую и этическую позицию от марксиста, а не абстрактные слова о борьбе с капиталом, и что это был для него полезный опыт (sic!).

Поскольку вдаваться в технический анализ статьи Маккалума (ее можно найти по первой ссылке выше) мне не хотелось, я попробовал выступить в роли этакого Витгенштейна и поставить вопрос о том, как именно мы обсуждаем конкуренцию. Наше общество перегружено разными словами, которые зачастую поднимаются на флаги без прояснения их смысла. Левый и правый дискурс в экономической риторике правительства запутан донельзя, так что премьер-министр может одновременно говорить о важности развития конкуренции и борьбу со "спекулянтами". В обществе в этом отношении все обстоит еще более печально. Соответственно, диалогу между социалистами (конкуренция не является источником пользы и ее нужно ограничивать) и либералами (конкуренция является благом) не хватает осмысленности. Во многом ответственность за такое положение вещей лежит как раз на либералах, которые недостаточно часто и недостаточно доходчиво объясняют, чем же конкуренция так хороша. А говорить тут нужно в первую очередь о том, что конкуренция является не только двигателем рынков, но о том, что конкуренция позволяет в рамках общественной системы, в которой существует частная собственность, гарантировать такие безусловные политические и моральные ценности как свободу и равенство индивидов. Полезно помнить об одной весьма любопытной мысли Смита, согласно которой нищета является необходимой платой за свободу, поскольку общество, в котором нищета отсутствует действиями мудрого правительства, с неизбежностью является порабощенным этой всепроникающей властью регулировщика и распределителя.

Моральная философия при этом мало обращалась к проблеме конкуренции, что связано, на мой взгляд, с историческими причинами. Вершиной классической моральной философии остается кантианство. Иммануил Кант жил в то время, когда философы лишь начинали интересоваться вопросами торговли. И даже между Смитом-моралистом "Теории нравственных чувств" и Смитом-политэкономом "Богатства народов" существует некоторый существенный разрыв, восполнение которого требует от исследователя специальных усилий.

Экономисты немедленно возразили мне, что в действительности философы регулярно обращались к теме конкуренции, называя ее проблемой свободой выбора (в интерпретации австрийской школы конкуренции как таковой не существует, это абстракция, создаваемая исследователем, в реальности же мы сталкиваемся со свободой выбора покупателя на рынке, который может выбрать один товар или услугу и отказаться от другой). К сожалению, у меня уже не было времени, чтобы ответить на это возражение на самом круглом столе. Мне кажется, отождествление свободы выбора и конкуренции логически некорректно, поскольку можно представить себе обстоятельства при которых свобода выбора не будет вести к конкурентным эффектам. Например, в идеальной плановой экономике мой выбор между библиотекой и кинотеатром, по-видимому, не ведет к тому, что библиотека и кинотеатр начинают конкурировать друг с другом, поскольку обе эти организации находятся на государственном балансе и финансируются вне зависимости от колебаний числа посетителей.

Как бы то ни было, я думаю, что идея междисциплинарных дискуссий в таком формате, предложенном Новиковым, имеет хороший потенциал, и этот первый опыт оказался безусловно положительным.
inchief

надо же, какое открытие

РИА Новости

Невозможность уехать от "угнетающей" власти заставляет защищать ее

11:36 
17/08/2010
  Отсутствие у граждан возможности эмигрировать из государства с несправедливой экономической и политической системой заставляет их поддерживать существующий строй, сообщается в статье исследователей, опубликованной в журнале Psychological Science. >>

inchief

еще раз о гневе и времени

Liberty.ru
Интересы конфликта

Скотт МакЛерни: Когда-то воздаяние принадлежало Господу и осуществлялось согласно его загадочному графику. Затем центробанк гнева принял секулярную форму тоталитарных политических движений, которые стремятся оплачивать свои счета напрямую. Слотердайк соглашается с Фукуямой в том, что конец Советского Союза закрыл список возможных альтернатив капитализму в качестве рабочей модели модернизации. Ожидания того, что исламизм может составить такую конкуренцию высмеиваются автором как "абсолютно иллюзорные", хотя он и признает, что в качестве "масштабного мобилизатора тюмотических резервов исламизм все еще не исчерпал своего потенциала". читать далее



У МакЛерни, который, как сразу понятно, очень профессиональный рецензент, потому что явно текста Слотердайка целиком не читал, ибо даже у Жижека появляется больше сюжетов из оригинального текста Слотердайка, есть несколько прекрасных литературных находок. Например, он пишет:

В том, как идеи развиваются в "анатомии" всегда есть некоторая разнузданность, это похоже на то, как если бы авторы энциклопедий иногда испытывали нервный срыв.

или же

Когда-то воздаяние принадлежало Господу и осуществлялось согласно его загадочному графику. Затем центробанк гнева принял секулярную форму тоталитарных политических движений, которые стремятся оплачивать свои счета напрямую.
inchief

брат фергюсон как он есть

Liberty.ru
Между инновациями и риском: всемирная история финансов для чайников

Кирилл Мартынов: Для чего нужно распространять знание о финансовой истории? Чтобы учиться на ошибках прошлого, поясняет Фергюсон. Стаж работы всех финансовых гуру нынешнего мира не превышает 25 лет, а это значит, что их личный опыт начинается не раньше 80-х гг. XX в. Задача историка состоит в том, чтобы лишить человечество иллюзий финансистов, напомнив о нашем скорбном опыте прошлого. Иначе даже при самом научном подходе к деньгам мы рискуем уподобиться жертвам знаменитого хеджевого фонда Long-Term Capital Management, который исповедовал строгий математический подход к анализу рынка и в результате - несмотря на Нобелевскую премию по экономике, обладателем которой стали его основатели, и огромный список первоклассных инвесторов - с треском разорился. читать далее