inchief

ии и исключительное самомнение homo sapiens

barret

На русском языке вышел перевод алармистской книги Джеймса Баррата об искусственном интеллекте — «Последнее изобретение человечества. Искусственный интеллект и конец эры Homo Sapiens». В ней в довольно сжатом виде сформулированы все страхи относительно грядущего наступления ИИ, это своего рода типичный современный миф. Алармистские тексты полезны — их хорошо читают и обсуждают, и они позволяют выполнять функции критики.

Но в случае с Барратом, как и в случае многих других авторов, сказывается его слабая философская подготовка. Он хорошо справляется со своей задачей — пугать читателей с позиций здравого смысла. Беда только в том, что этот здравый смысл не учитывает новейших знаний человечества о природе собственного сознания.

Баррат делает две фундаментальные ошибки. Во-первых, это ложная антропоморфизация. Во-вторых, это миф картезианской очевидности.
Первая состоит в том, что далеко не каждый разум должен быть похож на человеческий. В том фундаментальном отношении, что человек — это примат, эволюцинировавший как стадный охотник, и чей интеллект рассчитан на решение сложных макиавеллевских головоломок и интриг. Мы думаем в терминах хищник-жертва, мы заботимся о сохранении своего влияния, но это никак не связано со свойствами интеллекта как такового. Если компьютер обыграл нас в шахматы, то совсем не потому, что он хотел за счет нас самоутвердиться. Разум, очищенный от эволюционной истории приматов, совершенно не обязательно включает в себя стремление к экспансии. Точнее нет никаких причин считать, что ИИ должен быть Макиавелли — это human trait.

Баррат в одном месте сам замечает, что антропоморфизм ИИ не следует преувеличивать, что войны с машинами не будет, и что правильнее относится к «бунту ИИ» как к риску стихийного бедствия. Дальше он замечает, что у машины нет морали, и в этом ее опасность. И в обоих случаях это полуправда. Стихийные бедствия существуют, но силы природы также дают нам возможности, и было бы совершенно бессмысленно говорить, что природа должна быть запрещена. У машин нет морали, но у них нет и амбиций, или желания убить всех людей.

Когда Баррат сравнивает на соседней странице людей и компьютеры с мышами и кошками, он демонстрирует, что не понимает, насколько глубоко лежит его желание антропоморфизировать, и пояснять мир в рамках знакомых моделей, взятых из наивно прочитанной биологии, и не учитывающих реальные данные эволюционной психологии и этологии. Еще раз: ИИ не будет похож на нас, потому что он не возникнет в результате эволюции приматов-хищников, живущих в группе. Аргумент о том, что ИИ делается человеком, и потому должен стать похожим на человеком, предполагает, что на человека похожи также вилка или сапог.

Вторая ошибка Баррата — он предполагает, что необходимым условием интеллекта является самосознание, локализация в некотором пространстве-времени, и кроме того прямой и непосредственный доступ к собственным идеям. Короче, он строит разум по модели Декарта, где все идеи являются ясными и отчетливыми, разум заперт в res extensa, и мы прекрасно отдаем себе отчет в том, что именно мы мыслим.

С точки зрения современной нейрофизиологии и философии это ложь от начала до конца. Интеллект вовсе не обязательно должен представлять из себя вещь, запертую в некотором пространстве — свидетельство тому являются многочисленные проекты распределенных вычислений. Интеллект совершенно не обязательно должен иметь самосознание, тем более понятое как человеческое (см. выше), — он может быть чисто функциональным. И наконец, принципиальный момент этого картезианства предполагает, что если уж ИИ возникнет, то мы непременно этот момент зафиксируем, со всей ясностью и отчетливостью, и начнем по этому поводу переживать. А ИИ, соответственно, начнет на своем еще более высоком уровне осознавать наше присутствие и тоже нервничать.

Хотя на самом деле, когда ИИ придет, мы этого просто не заметим — он будет существовать совершенно вне контекста нашего понимания, и у него не будет ни единой причины сообщать нам о том, что он есть. ИИ будет, а для человека ничего не изменится — мы будем пользоваться компьютерами, как пользуемся и теперь, только интенсивнее и с большей отдачей. Социальные проблемы при развитии автоматизации очевидны, поскольку мы будем терять самые высокооплачиваемые места, но вот концептуально нет никаких причин считать, что человек и ИИ вообще друг друга заметят.

Верить в обратное — значит вслед за Декартом считать, что человек является носителем исключительно важного, универсального разума, что он крайне внимателен и одновременно интересен для мира.

Из забавного — Баррат цитирует Елиезера Юдковски, который прославился в основном весьма специфическим фанфиком по «Гарри Поттера». Компьютер не испытывает к вам ни любви, ни ненависти, — говорит Юдковски, — но вы состоите из атомов, которые он может использовать в своих целях. То есть из всех атомов во вселенной ИИ потребуются именно ваши уникальные атомы, — на фоне таких гипотез даже «Терминатор-3″ выглядит как образец научного мышления.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

между холопами и книжниками: русские в вильне

2HpfcwuvKVY

Иногда кажется, что есть во всем происходящем некоторая обреченность, предзаданность и даже мощная мертвящая красота. Потому что так, как сегодня, — это на Руси от веку повелось.

В июле 1655 года за 360 лет от нынешней нашей жизни войска московского царя Алексея Михайловича взяли и разграбили Вильну. Грабить города после осады было тогда, пожалуй, в порядке вещей, но дело в другом.

До прихода нас, московитов, Вильна столица Великого княжества литовского, в которой живут литвины, поляки, немцы, евреи и имеется даже собственная татарская община. В городе было местное самоуправление в соответствии с Магдебургским правом, несколько десятков костелов, восемь униатских церквей, один православный монастырь. Иезуитская школа, процветали ремесла и шла международная торговля.

Перед приходом войск князя Якова Куденетовича Черкасского (до крещения его звали Урускан-Мурза) из Вильны бегут горожане, держатели лавок и ремесленники, польская знать, немецкие купцы-протестанты и еврейские торговцы. Сразу на нескольких языках по всей Европе циркулируют листки с проклятиями в адрес московитов. Московит — для всех этих людей радикальный чужой, безбожник, еретик, нашествие его как конец света. Нам, московитам, от этого только радость, мы подкручиваем ус и перепоясываем халат.

Попутно с города сползает лишний лоск. В Вильну приходит чума, но это эпидемиологическая проблема. В политическом смысле все подданные бывшего стольного города вне зависимости от сословных и конфессиональных различий объявляются холопами московского царя. Когда приходят русские, жизнь становится простой, вместо партий шляхты и конфессиональных противовесов мир входит в режим «я начальник, ты никто». Магистрат закрыт, самоуправление отменяется, храмы иноверцев разрушены.

Алексей Михайлович выпускает указы, обосновывавшие ирреденту: он возвращается на отчие земли, и объединяет Великую, Малую и Белую Русь. Кстати, в этом каноническом титуле московского царя, который закрепляется именно в районе 1655 года в связи с взятием Вильны при желании можно увидеть очень ранний случай национальной политики — от династической логики монархия переходит к этно-конфессиональной, что дальше окончательно риторически оформляется у Петра. За неправильное написание титула царя дьяков били кнутами.

Наиболее боеспособные полки армии Алексея Михайловича обучаются иностранными наемникам, в частности знаменитым шотландцем Лесли. Накануне взятия Вильны из немецких серебряных талеров начинается печать первых русских серебряных рублей — «ефимков с признаком». Из Вильны вплоть до 1661 года, когда город был окончательно оставлен русскими войсками, вывозятся оставшиеся ремесленники, которых отправляют работать в Оружейную палату. Виленский немец Бартар Кинаман становится самым известным русским оружейником эпохи. От падения Вильны идет целая певческая традиция, заимствованная в Московии от Польши.

360 лет, еще до преувеличенных в своем значении реформ Петра, в общем, все было, как сегодня. Когда видишь это, спрашиваешь себя, что такое ты перед лицом этой империи, Московии, боевые буряты которой были чужаками для всего мира, гнали перед собой врага сотни лет и горели за неизвестного белого царя, сидящего в высоком тереме? Есть соблазн записаться в эту историю рядовым, потому что так предопределено.

Есть, правда, два соображения против. Во-первых, с прагматической точки зрения 360 лет спустя война со всем миром ведет отнюдь не к Венскому конгрессу, а к явной гибели всех боевых бурятов и их большой общей цели — царства белого царя, в котором каждому из них положена квартира и вторая жена. Во-вторых, мир меняется слишком быстро, чтобы в нем могло процветать народное единение на основании начальствопочитания и холопства. Первая русская книга был издана за 30 лет до Ивана Федорова Франциском Скориной. А чтобы иметь возможность думать и читать книжки, чтобы отличаться и обладать гражданским достоинством, нужно было все эти столетия бежать что есть духу к литовской заставе.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

ахмед как оксана

Вот девушка Оксана, страдающая ДЦП, приходит в кафе в сопровождении няни, где ей заявляют, что таким как она не рады и выпроваживают вон. Думаю, случай этот по России совсем не единичный, напротив, это скорее общая, традиционная практика. Люди с особенностями развития — нежеланные гости в российских публичных местах. У нас их стараются не замечать, и в сущности они почти не выходят из дома: для этого у нас нет ни инфраструктуры, ни программ социальной поддержки. Для колясочника любой российский город — испытание и пытка. Далеко не у каждого человека с ДЦП есть возможность получить помощь от няни. Аномалия, в общем, увы, не в том, что девушку выгнали из кафе, а в том, что ей до этого кафе в принципе удалось добраться. В России как чудо выглядит, например, образ жизни Ирины Ясиной, которая, сидя в коляске, продолжает активно работать, появляется в СМИ. В этом смысле, Ахмед, хозяин нижегородского кафе, выгнавший девушку с ДЦП, все сделал именно так, как мы могли бы ожидать, как у нас принято. Граждане с особенностями россиянам не нужны, и стакан воды в кафе мы им тоже не подадим.

Медийная история и скандал, однако, начинаются в тот момент, когда пострадавшая от хамства владельца кафе девушка оказывается сестрой российской модели Натальи Водяновой. На ее жалобу в социальных сетях мгновенно реагируют подписчики, и через небольшую паузу — Следственный комитет России. Представитель комитета Владимир Маркин делает специальное заявление, что там этого так не оставят, и возбуждают уголовное дело. По статье, которая прежде казалось чуть ли ни главной угрозой свободе, а сегодня к ней уже все привыкли — легендарной 282-ой, формулировки которой настолько широкие, что позволяют привлечь за что угодно. В данном случае — ситуацию можно классифицировать как “действия, направленные на унижение достоинства человека по признакам принадлежности к социальной группе”.

И вот государство с налитыми кровью глазами ринулось в атаку. Теперь людей, обидевших Оксану, посадят, например, на пять лет, в городских кафе по традиции пройдут внеплановые и высокодоходные для проверяющих проверки. Следователи отчитаются о проделанной работе, чиновники постараются засветиться в лучах скандала — о соответствующем желании уже сообщил местный Роспотребнадзор. Только проблема отношения общества к людям с особенностями развития решена не будет.

Я не утверждаю, что владелец кафе поступил хорошо, или что его поступок не должен остаться без последствий. Более того, владелец кафе, судя по имени — мусульманин и выходец с Кавказа, проявил себя, как минимум, недальновидно. Он сам является в России меньшинством и подвергается дискриминации. Например, стандартное объявление об аренде квартиры предполагает, что сдавать жилье можно только “славянам”, но никак не Ахмеду. Ахмед сам себя наказывает, когда выгоняет Оксану из своего кафе, потому что не понимает, что он следующий. Вообще, у Ахмеда гораздо больше схожих черт с Оксаной, чем он сам считает: в иных случаях о сам “отпугивает посетителей”.

Однако в данном случае у общества и у самой пострадавшей достаточно инструментов для того, чтобы проучить обидчиков. Резонный и справедливый ответ на подобное хамство со стороны хозяина кафе — бойкот заведения посетителями, которых якобы отпугивала Оксана. И уж если этого покажется недостаточно — гражданский иск с требованием компенсации за нанесенный моральный ущерб. Уголовное дело — это не только чрезмерное, но и вредное для общества наказание, которое выгодно исключительно следователям Бастрыкина. Уголовное преследование владельца кафе предлагает нам два готовых вывода. Во-первых, государство даст все ответы, сделает за нас всю грязную работу и накажет негодяев. Во-вторых, нам самим меняться не нужно. Мы и так классные — у нас вместо общественной морали есть Следственный комитет.

Хуже всего, что семья Водяновой из жертвы (к счастью, только в моральном смысле слова) превратилась усилиями российских пиарщиков от СК в агрессора. Причем уже вполне реального, угрожающего своим случайным обидчикам настоящими тюремными сроками. Наталья Водянова уже выступила с заявлением, что она подобных последствий совершенно не хотела, и что вместо попыток раздуть скандал лучше было бы сосредоточиться на проблемах людей с особенностями развития. Но таковы правила игры в России — государство не ориентировано на защиту интересов людей, оно работает для статистики, ради наказания и в редких случаях — для самопиара чиновников.

Увы, Наталья Водянова, сама того не желая, выступила как представитель привилегированного российского класса, на страже интересов которых стоит может встать закон — по отдельному запросу, эксклюзивно для богатых и знаменитых. Этот случай, по виду сугубо гуманистический, вдруг встал в один ряд с историями чиновников, получающих условные сроки за смертельные ДТП, или, например, судов, встающих на сторону чиновников в разбирательстве против обычных граждан.

282 статья УК никого не защищает, потому что может быть применена против любого, а любому другому, напротив, может быть отказано в защите по этой статье. За примерами далеко ходить не нужно — 282-й пользуются полицейские (вспомните первое подобное дело в Сыктывкаре — Саввы Терентьева) и представители РПЦ, но не смогут воспользоваться, например, ЛГБТ-актвисты — пока это не станет выгодно чиновникам и государству. Поэтому, если вы хотите сохранять человеческое достоинство, нельзя требовать применения 282 статьи против тех, кто вам не нравится. И, напротив, необходимо требовать отменить эту статью.

Мораль истории семьи Водяновых в более общем смысле слова состоит в том, что до тех пор, пока российское общество не осмыслит свои представления о допустимом и должном самостоятельно, пока мы не поймем, почему выгонять людей вроде Оксаны Водяновой из публичного пространства — это отвратительно, никакое государство не сделает этого за нас. Государство может посадить Ахмеда, но не сможет заставить россиян сдавать “лицам кавказской национальности” квартиры.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

fiio: атака китайских цапов

fiio-x5-ii-main-1280

Китайская компания Fiio устроила тихую революцию на рынке мобильных Hi-Fi решений: они выпускают портативную технику для аудиофилов по доступным ценам. Соотношение цены/качества, предложенное Fiio такое, что правила рынка меняются полностью. Я обзавелся флагманом Fiio: портативный плеер X5-2, и думаю, что это весьма интересное решение.

Мы привыкли в основном слушать хорошую точно воспроизведенную музыку в стационарных условиях, в любимом кресле. Плеер от Fiio дает новые ощущения: оказывается, можно идти по городу, и слушать мелкие звуки, видеть сцену, музыка превращается в самостоятельный компонент эстетического переживания городского пространства, а не в фон для прогулки.

Особого маркетинга в этом нету — X5-2 стоит 350 долларов, и на средних наушниках, в моем случае я начал использовать купленные по случаю классические, но совсем недорогие ATH-M50, разница в звучании с телефоном или айподом заметна сразу. В X5-2 стоит неплохой современный цифро-аналоговый преобразователь, который спокойно обрабатывает тихие, резкие и быстрые звуки и дает хорошую звуковую панораму. Кроме того, плеер имеет встроенный предусилитель для наушников, и способен выдавать чистый и громкий звук для большинства из них кроме совсем уж высокоомных. Кроме ATH-M50 я пробовал подключать плеер к ATH-ES7 (которые все же приспособлены именно для обычных мобильных источников звука, и ничего интересного плееру не дают), Grado i80, которые в связке с плеером звучат превосходно — они получились самыми «музыкальными» и «живыми», а также к полноформатным Beyerdynamics DT 880 с 250 Ом — последние были на пределе возможностей плеера, он их тянет, но запаса громкости не хватает. В целом идеальной парой к X5-2 для использования в транспорте и в общественных местах будут закрытые наушники с хорошей изоляцией вроде Sennheiser HD-25 или Oppo PM-3, в качестве базового варианта достаточно и ATH-M50 (в метро последние не слышно, к сожалению). Открытые Grado отличный вариант, если вы слушаете музыку, никому не мешая, или на тихой улице на прогулке.

X5-2 хорошо приспособлен для путешествий или, скажем, дачи: он работает в режиме внешнего ЦАП с любым компьютером под Windows или Mac. У плеера есть линейные выходы, так что в принципе можно поэкспериментировать с использованием его в качестве носителя. У второго поколения X5 (собственно, поэтому X5-2) улучшена эргономика управления, хотя плеер все равно выглядит пришельцем из прошлого со своим увесистым прямоугольным алюминиевым корпусом. Кроме X5-2 у Fiio есть целое семейство достойных ЦАП и усилителей для наушников, а также более дешевые решения в линейке плееров — X3, у которых тоже отличный звук, особенно для своей ценовой категории. У X5-2 очевидное преимущество тем не менее — это универсальное портативное решение, all-in-one.

Аудиофилия в наши трудные времена — это хороший вид зависимости. Погрузившись в волшебный мир ЦАПов, вы на некоторое время забудете, что Крым ваш. На интерес к портативным Hi-Fi гаджетам меня в свое время подсадил Голубицкий в своем культурповидле. Давайте неделю спорить только о том, какой ремастеринг Led Zeppelin лучше?

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

интернет — это не современно

Современность в ее наиболее текучем и важном для идентификации виде постепенно перестает ассоциироваться с социальными сетями и, прости господи, Web 2.0 (за фразу «что угодно 2.0″ вообще уже года три как пора вырывать ноги — настолько это безвкусная архаика).

Быстрее всего устарела соответствующая эстетика, когда ее пытались применить к городскому пространству. В конце Покровки в Москве есть кафе «Смайл» с чудовищной витриной, на которой ухмыляющийся оскал — это жуткая архаика, причем открытая недавно людьми, которые не понимают, насколько архаически они выглядят в своей попытки быть современными. В двух кварталах на Маросейке есть казалось бы гораздо более современное заведение под названием Follow Me — с подарками «мэру» Foursquare и обязательным собственным аккаунтом в Instagram. Так вот Follow Me выглядит ничем не лучше, чем «Смайл» — это все тоже осталось в какой-то другой эпохе, когда умение пользоваться смартфоном было редкой добродетелью, выделяющей кого-то, и создающей группу своих. Все теперь — старье, рухлядь.

И в массовых текстах это тоже проявляется. У Пелевина наметилась отчаянная попытка догнать комсомол и создавать нарративы, построенные на отсылкам к модным мемам из интернета. Но если во времена «Принца Госплана» он успевал, то к «Бэтмену Аполло» и «Трем Цукербринам» теперь безнадежно отстает, вставляя пассажи про MMO- «танчики» в качестве модного в столице то время как они давно стали развлечением отсталых и маргинальных слоев — получается тоже своего рода кафе «Смайл».

Интересный момент тут в том, что сценаристы и другие создатели массовой культур до сих пор очень плохо представляют себе природу нынешней социальности. И если делать, например, какую-нибудь драму про жизнь подростков, то лучше всего поместить их в 90-е годы, когда все не были связаны со всеми при помощи гаджетов — иначе кино не получится, история развалится. Робкие же попытки выстраивать истории про реальный мир — то есть про мир социальных сетей и тачскринов — до сих пор воспринимается как страшное новаторство. Первым это, кажется, воплотил в жизнь в полной мере Бекмамбетов со своим «desktop horror» — в самом деле, все важное происходит в этом мире на экранах.

В итоге все идет к нормализации новых медиа, превращении их в привычный элемент социального ландшафта. Выросло уже поколение людей, которое не помнит жизни до интернета. Соответственно, им нет никакой нужды удивляться социальной мобильности, связанной с ним, или восторгаться новым веб-стартапом. Хайп вокруг цифровых сетей заканчивается.

Думаю, история техники и история медиа дает здесь поучительные уроки. Когда-то самой модной вещью в мире был телеграф. Думаю, были специальные «Телеграф-кафе», люди, пользующиеся телеграфом, привлекали всеобщее внимание. Потом то же самое случилось с телефоном и радио. Нас ждет окончание нашей революционной истории: интернет стал просто интернетом. No smiles.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

if russians

У Стинга есть песня If Russians Love Their Children Too, и она всегда смущала меня этим «если». Разве можно пытаться представить себе обратное? Конечно, любят.

Но полтора года после Крыма заставили меня несколько усомниться в однозначности последнего вывода. Я вижу своими глазами, как русские продают свое будущее за тарелку похлебки. Пропагандисты, сидящие на рублевых зарплатах, пишут колонки о том, как полезно для родины падение рубля, потому что от этого растет — импортозамещение.

Я вижу, как люди, у которых есть дети, славят, закрывают глаза на варварский российский суд, в котором у них никогда не будет шанса получить оправдание.

Я вижу, как они пишут о том, что там у хохлов, но если завтра они попадут под машину, которой управляют чиновник, последний уйдет безнаказанным.

Их зарплаты — выше чем у сограждан — сгорают вместе со всеми в огне безумной финансовой политики и предложений «уничтожать еду».

Они служат убийцам своей собственной страны, своей собственной культуры, своей собственной жизни. Воруйте дальше, дорогие дяденьки и тетеньки, только дайте нам вон той вкусной похлебки.

Нет, русские не любят своих детей.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

вся эта вот русофобия

В Выборге есть шведский замок, а в центре замка — башня св. Олафа. Я был там прежде один раз, подростком. Помню трясущуюся металлическую лестницу, грязные деревянные перекрытия, покрытые пылью, и многочисленные надписи на стенах в стиле «Киса и Ося».

Сегодня я снова поднялся на башню. Прошло почти двадцать лет, но лестница и перекрытия все те же — слой пыли остался неизменным. Словно представители какой-то древней цивилизации начинали тут много столетий назад ремонт, но потом все вымерли. Башня стоит пустая и гулкая, набитая страшным хламом, останками. И еще никуда не делись надписи. Кажется, их здесь в последний раз стирали в конце 90-х, еще до эпохи путинской стабильности. Потому что первые датировки начинаются с миллениума: «Вова и Натаха любовь. Чемкент. 2000 г.»

За вход на территорию замка взымается плата в 20 рублей, а потом, чтобы подняться на башню, нужно платить еще 80 рублей в другой, отдельной кассе, которая расположена внутри замкового двора. «Там же пять раз объявление написано», — сообщает вам классическим хамским тоном музейная женщина, если вы посмели не заметить второй кассы. Она возвращает вас обратно вокруг башни. Она сделала вам большое одолжение, что впустила за деньги осмотреть загаженные внутренности шведского донжона.

Я вижу в этом вот эту вот всю русофобию. Как видел ее в Феодосии, где кучи экскрементов лежат в альковах разрушенной генуэзской крепости. А что советские жители сделали с финским городом Выборгом в целом, об этом и говорить не стоит — каменные внутренности вывернуты, зияют пустые окна на последней исторической Крепостной улице. Люди гадят, где живут, по всей нашей необъятной родине: как объясняет это культурная антропология?

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

местный монстр

У Матея Вишнека описано, как он сразу проникся симпатией к некоторому французу, который — в отличие от «рядового интеллектуала» из Европы — не путал столиц, то есть мог отличать Бухарест от Будапешта. Мы, конечно, заслужили право, чтобы нашу столицу никто ни с какой другой столицей не перепутал. Но и только. В остальных вещах — мы все та же «Восточная Европа», no man’s land.

После крымской катастрофы у отечественных эстетов получил особое распространение самоуничижительный жанр — рассказы о русской вторичности. Например, утверждается, что индустриализация вся целиком была сделана США. В этом и правда есть нечто поучительное — в таком взгляде на себя. Но как с этим жить, например, румынам? То, что мы можем ощущать собственное величие, изучая карту Румынии, это совсем постыдная пошлость.

Меня, однако, интересует образцы румынского самоуничижения. До них, до того, чтобы открыто заявить тезис о собственной второсортности ведь тоже нужно дорасти — и не каждый народ до этого вырастает (не будем показывать пальцами). Есть ли, например, у Чорана проклятия в адрес Румынии, некое подобие «Философических писем»?

Наше место в восточной Европе, впрочем, незавидное: мы местный монстр. Любую другую второсортность кроме нашей здесь можно объяснить тем, что рядом есть русские.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

бумагой и цифрой

X8xf5C-hKzA

В войне бумажных и электронных книг я придерживаюсь сейчас вынужденного нейтралитета. Диспозиция такая: хотя все разговоры про тепловое ламповое чтение с бумаги в целом полная ерунда, у бумажных книг есть два принципиальных преимущества.

Первое из них довольно очевидное — правильно организованная библиотека (и даже беспорядочная груда книг до некоторой степени) позволяет актуализировать идеи и темы, с которыми вы работаете. Память устроена таким образом, что иногда, размышляя о чем-то, достаточно увидеть обложку книги, которую вы когда-то держали в руках, чтобы появилась новая мысль, либо — новая тема (с этим связано вообще важнейшее понятие serendipity, случайного озарения). В этом смысле физическая библиотека есть ментальная библиотека — держать обложки знакомых книг в поле зрения значит держать и оперировать ими в пространстве идей. Пересматривать свою библиотеку, работать с ней полезно, это знает всякий, кто пожил в мире бумажной информации.

Второе преимущество менее очевидно. Похоже, есть когнитивные аргументы, подкрепленные исследованиями, согласно которым информация из бумажной книги усваивается лучше, сохраняется дольше, и вообще оставляет более яркое впечатление. Никакой ламповости тут нету, просто книга в отличие от файла — трехмерный объект, который имеет цвет, форму, объем, вес, текстуру и запах. И наши мозги млекопитающего, в сущности, реагируют на все эти вещи, а не просто на абстрактный набор символов на белом фоне. Чтобы запомнить, что вы читали, ваш мозг должен ассоциировать прочитанное с конкретным предметом реального мира — именно поэтому детские книги часто запоминаются нам не только благодаря сюжету, но и в конкретном издании. Скорее всего, вы даже помните, какой у вас был букварь — и вовсе не благодаря ценнейшей информации, содержащейся в нем для вас сегодняшнего, а благодаря тому, что это был предмет с конкретными свойствами. В общем, электронные книги затрудняют мозгу его задачу.

Но бумага тоже не панацея. Кроме понятной проблемы — бумажные книги тяжелые и занимают место, и вообще «книги живут вместо меня в моей квартире», есть еще более далеко идущие трудности, которые становятся понятны только сейчас, когда вся информация имеет тенденцию к тому, чтобы быть оцифрованной.

В бумажной книге очень тяжело искать отдельные фрагменты, особенно если прошло много времени с момента, когда вы нашли их в первый раз. И самое чудовищное — часто найти отрывок в Google бывает быстрее, чем в принципе вспоминать, где стоит эта книга на полке. То есть иными словами бумажная библиотека как источник вдохновения значительно лучше, чем бумажная библиотека как справочный и библиографический материал. Не заводить же в самом деле себе картотеку томов, как делали в старину, если есть Google.

Нейтралитет мог бы быть поддержан издателями, если бы бумажные книги продавались бы вместе со своими электронными копиями, но этого коммунизма, видимо, никогда не будет.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

про ошибки юности

A photo posted by @kmartynov on

Олег Воскобойников напомнил об ошибках юности. Во второй половине 90-х студенты-гуманитарии ожесточенно собирали библиотеки, жертвуя последним.

То есть считалось, что каждый уважающий себя студент философского, например, факультета должен иметь как минимум избранные тома «Философского наследия» издательства «Мысль» и Лосева.

Собирание становилось увлекательным занятием, родом охоты, из сегодняшней перспективы лишенным любого смысла и присущего диким досетевым аборигенам. Сейчас все можно либо найти в сети, либо уж мгновенно заказать в сети у букинистов, а охотиться за книгами в академических целях все равно что охотиться на зайцев, имея под боком бургерочную и стейк-хаус.

В доцифровую же эпоху студенты ради этого архаического дела экономили буквально на всем. Я, например, отказывался от сосисок в тесте и шире — вообще от обедов. Так что к выпуску у меня была личная библиотека в сотни томов, две пары джинсов, один пиджак и обязательных в таких случаях свитер в катышках, уже упоминавшийся ранее в других заметках. И со всем этим богатством я скитался по съемным квартирам, трясясь над «Зеркалом природы» Рорти — у того, верите ли, загнулись странички.

Теперь риторический вопрос. Кто вернет нам деньги, потраченные в те годы на книги? Сколько невыпитых бутылок волшебных напитков, столь ценных и необходимых для цветения юности, мы пожертвовали на этот алтарь?

Как-то у нас был семинар по Шопенгауэру. И я, конечно, купил шесть томов Шопенгаэура, чтобы а) как следует подготовиться и б) покормить библиотеку на века. И молодая преподавательница, любившая надевать короткие юбки с чулками и блузки телесного цвета, из которых, когда она распалялась немецкой классической философией, начинал торчать кружевной лифчик — эта богиня гедонизма, она сказала веско:

— Это в скольких же удовольствиях нужно себе отказать, чтобы купить шесть томов Шопенгауэра?

До сих пор не вполне понимаю, что она имела в виду. Но стратегически, on the long run она, конечно, была права, черт побери.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.