Category: история

inchief

шпионский мост, сноуден и женщины

‘Bridge of Spies’ by DreamWorks Studios.

‘Bridge of Spies’ by DreamWorks Studios.

«Шпионский мост» — замечательная реклама политической системы США, так же как, например «Король говорит» была реклама британской монархии. Смотришь и думашь, боже, как же хочется быть американцем. Основной рекламный прием, отсылающий в современном контексте, конечно, к полемике вокруг Сноудена и Ассанжа, заключается в демонстрации зазора между государственным интересом и правовой системой — он якобы имел место в 1957 году. Защищая Рудольфа Абеля, адвокат Джеймс Донован действовал как частное лицо, опирающееся на американскую Конституцию, а не как участник театрализованного процесса под названием «справедливый суд над шпионом в момент исторического противостояния сверхдержав». Что первично, национальная безопасность или адвокатская тайна? Донован считает, что второе, даже если на кон поставлено выживание страны в термоядерной войны.

Очень трогательная речь: «Единственная вещь, которая делает нас американцами, это следование правилам — сформулированным однажды в Конституции». Впрочем, реальность расставляет все на свои места: судья нарушает правила в процессе Абеля под ликование американцев, и единственный действенный аргумент, который остается у адвоката русского шпиона — прагматический. США просто выгодно не убивать Абеля, но сохранить его для возможного обмена. Конституция в конечном счете интересует только чистоплюев, ставки слишком высоки. Примерно в том же ключе сегодня, кажется, в рабочем порядке разрешается драма Сноудена.

Фильм сделан Спилбергом в высоком голливудском каноне, который предполагает, с одной стороны, прямолинейные метафоры, — вот люди бегут к берлинской стене, а вот дети перепрыгивают через заборы в Нью-Йорке, и все это видно из окна S-Bahn и нью-йоркского метро. С другой этот канон всегда включает в себя небольшую погрешность — самым симпатичным парнем в итоге оказывается Рудольф Абель, подлинный стоик и прирожденный художник, жизнь которого совсем нелегка.

Канон включает в себя также специфическое изображение антагонистов в холодной войне — русские сняты, как будто на дворе по-прежнему 1985 год, особенно, сцена русского военного суда над Пауэрсом, — героический кич с узкими полосами кумачевого флага, спущенного с готических потолков. С другой стороны, сцены в советском посольстве на Унтер ден Линден весьма достоверны — за исключением подставной семьи Абеля, тоже выведенной в стилистике «Рэмбо».

Главными маргиналами в фильме оказываются как раз не русские, но женщины, роль которых в мире 1957 года сведена к обслуживающему персоналу и верным женам-домохозяйкам, покорно ожидающим дома своих героических мужей по обе линии железного занавеса. Похоже, мир изменился и уже не будет прежним не только потому, что больше нет берлинской стены.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

между холопами и книжниками: русские в вильне

2HpfcwuvKVY

Иногда кажется, что есть во всем происходящем некоторая обреченность, предзаданность и даже мощная мертвящая красота. Потому что так, как сегодня, — это на Руси от веку повелось.

В июле 1655 года за 360 лет от нынешней нашей жизни войска московского царя Алексея Михайловича взяли и разграбили Вильну. Грабить города после осады было тогда, пожалуй, в порядке вещей, но дело в другом.

До прихода нас, московитов, Вильна столица Великого княжества литовского, в которой живут литвины, поляки, немцы, евреи и имеется даже собственная татарская община. В городе было местное самоуправление в соответствии с Магдебургским правом, несколько десятков костелов, восемь униатских церквей, один православный монастырь. Иезуитская школа, процветали ремесла и шла международная торговля.

Перед приходом войск князя Якова Куденетовича Черкасского (до крещения его звали Урускан-Мурза) из Вильны бегут горожане, держатели лавок и ремесленники, польская знать, немецкие купцы-протестанты и еврейские торговцы. Сразу на нескольких языках по всей Европе циркулируют листки с проклятиями в адрес московитов. Московит — для всех этих людей радикальный чужой, безбожник, еретик, нашествие его как конец света. Нам, московитам, от этого только радость, мы подкручиваем ус и перепоясываем халат.

Попутно с города сползает лишний лоск. В Вильну приходит чума, но это эпидемиологическая проблема. В политическом смысле все подданные бывшего стольного города вне зависимости от сословных и конфессиональных различий объявляются холопами московского царя. Когда приходят русские, жизнь становится простой, вместо партий шляхты и конфессиональных противовесов мир входит в режим «я начальник, ты никто». Магистрат закрыт, самоуправление отменяется, храмы иноверцев разрушены.

Алексей Михайлович выпускает указы, обосновывавшие ирреденту: он возвращается на отчие земли, и объединяет Великую, Малую и Белую Русь. Кстати, в этом каноническом титуле московского царя, который закрепляется именно в районе 1655 года в связи с взятием Вильны при желании можно увидеть очень ранний случай национальной политики — от династической логики монархия переходит к этно-конфессиональной, что дальше окончательно риторически оформляется у Петра. За неправильное написание титула царя дьяков били кнутами.

Наиболее боеспособные полки армии Алексея Михайловича обучаются иностранными наемникам, в частности знаменитым шотландцем Лесли. Накануне взятия Вильны из немецких серебряных талеров начинается печать первых русских серебряных рублей — «ефимков с признаком». Из Вильны вплоть до 1661 года, когда город был окончательно оставлен русскими войсками, вывозятся оставшиеся ремесленники, которых отправляют работать в Оружейную палату. Виленский немец Бартар Кинаман становится самым известным русским оружейником эпохи. От падения Вильны идет целая певческая традиция, заимствованная в Московии от Польши.

360 лет, еще до преувеличенных в своем значении реформ Петра, в общем, все было, как сегодня. Когда видишь это, спрашиваешь себя, что такое ты перед лицом этой империи, Московии, боевые буряты которой были чужаками для всего мира, гнали перед собой врага сотни лет и горели за неизвестного белого царя, сидящего в высоком тереме? Есть соблазн записаться в эту историю рядовым, потому что так предопределено.

Есть, правда, два соображения против. Во-первых, с прагматической точки зрения 360 лет спустя война со всем миром ведет отнюдь не к Венскому конгрессу, а к явной гибели всех боевых бурятов и их большой общей цели — царства белого царя, в котором каждому из них положена квартира и вторая жена. Во-вторых, мир меняется слишком быстро, чтобы в нем могло процветать народное единение на основании начальствопочитания и холопства. Первая русская книга был издана за 30 лет до Ивана Федорова Франциском Скориной. А чтобы иметь возможность думать и читать книжки, чтобы отличаться и обладать гражданским достоинством, нужно было все эти столетия бежать что есть духу к литовской заставе.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

диссиденты как ускользающий объект исследований

vessie-spine_preview

В издательстве Прохоровой вышла книга по истории диссидентского движения в России — французского автора Сесиль Вессье. В который уже раз мы становимся объектом изучения западных авторов, а самостоятельно собственную даже недавнюю историю, участники которой часто еще живы, систематически описывать не умеем и не можем — есть совсем недавний пример в этой же сфере, книга о неформалах во время перестройки Кароль Сигман.

В целом, ясно, что диссидентский опыт в современной России оказывается востребованным. Увы, в пятнадцать лет назад этих стариков можно было списывать как тихих победителей, получивших наконец возможность выезжать из страны и говорить о чем угодно, но теперь ни то, ни другое не гарантировано, а инструменты подавления людей возвращаются в неизменном состоянии. У российских силовиков, думаю, там просто образовалась преемственность — седые деды из 60-х учат молодняк вызывать на «беседы» в ФСБ и предупреждать о серьезности последствий, ставить людей на «сторожевой контроль» и снимать с рейсов в аэропортах, запрещать цитировать Конституцию на митингах в пользу свободы слова — в 1969 году у памятника Маяковского в Москве была разогнана группа людей, певших «Интернационал».

Диссидентское движение, конечно, не является образцом и контекст в действительности сильно поменялся — тогда не было интернета, который нам все еще не отключили, а студенту философского факультета МГУ Эдуарду Кузнецову пришлось после первой отсидки за антисоветскую деятельность пытаться захватить самолет, чтобы выбраться за границу с группой единомышленников. Сейчас пока попроще. Более того, диссиденты были принципиально изолированы от более широких социальных групп в СССР, довольно малочисленны, и замкнуты в себе, что было и их силой и их слабостью. Как писала Людмила Алексеева позднее, если все ваши друзья ездят в Париж, вы не видите ничего особенного в том, чтобы ездить в Париж, а если все ваши друзья сидят в тюрьме, вы не видите ничего особенного, чтобы сидеть в тюрьме.

Советские диссиденты, пожалуй, могли быть названы первой dignity revolution — именно в том аспекте, что оно стало возможным, когда режим смягчился, и появились «стилистические разногласия» с советской властью, а не драка за пайку хлеба. Сейчас очень важный момент, чтобы переосмыслить тот опыт, не пытаясь его копировать — диссиденты аутичны, это видно даже по книге Вессье, которая вдруг сбивается на лексику своих героев, и каждого второго персонажа книги награждает эпитетом «талантливый». В этом смысле мне гораздо больше понравились, например, мемуары Подрабинека, который дает простую картину человеческой жизни в нечеловеческом государстве — жизни поэтому против него. Но системности там нет, это не исследование — даже не такое полупублицистическое как у Вессье, которая все же претендует на охват в том числе тем, связанных, например, с религиозностью и «русской партией».

Главная же особенность нынешней ситуации в России в этом контексте — на государственной службе состоят верные тролли-неокомсомольцы, задача которых прямо издеваться над всей диссидентской риторикой. Подонок, который пишет от лица «Льва Щаранского», сообщит вам популярно, что у нас в счастливой стране просто так в психушку не сажают, равно как и войн с Украиной не развязывают.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

чай и мошенничество на руси

ivanchay

С конца XVIII века в России развивается крупный внутренний и транзитный чайный рынок. Китайский чай называется в России кяхтинским по наименованию села в Бурятии, через который шли основные поставки товара. Словари сообщают, что за границей этот чай назывался русским и отличался от кантонского, поступавшего в Европу морем.

Рынок рос быстро, и привлекал предприимчивых людей. Якобы некий крепостной побывал в Китае и узнал там секрет приготовление ферментированного чая. Вернувшись домой, он организовал производство русского аналога чая близ Финского залива у села Копорье. Напиток производился из ферментированного кипрея или иван-чая, и получил название копорского чая.

Так что в XIX век Россия вошла, имея сразу два «чая» — кяхтинский и копорский, причем второй стоил в разы дешевле первого. Естественно, начались подделки — наивным покупателям копорский чай продавался под видом кяхтинского, или же вмешивался в последний. В центральной России у крестьян возник даже целый промысел по изготовлению поддельных деревянных ящичков для чая по китайскому образцу.

Правительство было вынуждено бороться с подделками и с 30-х годов XIX века издавало специальные запретительные указы. С развитием торговли и появлением железных дорог стоимость китайского чая постепенно снижалась, и звезда копорского напитка закатилась.

Интересно, что сейчас иван-чай существует в сегменте премиум-напитков и продается как «возрожденная русская традиция», сделанная в монастырях, и продающаяся по цене вровень с хорошим китайским чаем как «настоящий русский иван-чай». Разумеется, с секретными целебными свойствами.

На этикетке такого напитка я прочитал, что иван-чай «традиционно делался в селе Копорье близ Петербурга с XII века», и очень восхитился этому Петербургу с XII века. По вкусу же этот современный элитный иван-чай напоминает подделку под улун — полуферментированные листья кипрея явно напоминают именно вкус полуферментированных чайных листов.

Возможно, «русский (кяхтинский) чай» XIX века тоже был по вкусу ближе к улунам, чем к обычному черному чаю, который в России в основном пьют сегодня?

Это была история о том, что такое наши традиционные ценности.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

судьба коммунистки

r3Bs-VyRlxo

В 1931 году двадцатилетняя Ольга Берггольц пишет обличающую статью о детских поэтах Данииле Хармсе и Александре Введенском. Берггольц пылкая коммунистка, комсомолка, человек истово верящей в правоту партии. Она обвиняет обэриутов в отсутствии классовой тематики, в презрении к классике марксизма, называет их творчество «контрреволюционной пропагандой» и рекомендует изъять их детские книги из всех книжных магазинов. К моменту публикации статьи Берггольц (она об этом не знала) Хармс и Введенский оказываются арестованными — в первый раз.

Семью годами спустя Берггольц теряет своего мужа Бориса Корнилова, обвиненного в антисоветской деятельности, а также нерожденного ребенка — под пыткой в НКВД. Второй ее муж позже погибает во время блокады, разделив судьбу Хармса.

В 1940 году Берггольц писала в дневнике:

«Я круглый лишенец. У меня отнято все, отнято самое драгоценное: доверие к Советской власти, больше, даже к идее ее… «Как и жить и плакать без тебя?!»
Я задыхаюсь в том всеобволакивающем, душном тумане лицемерия и лжи, который царит в нашей жизни, и это-то и называют социализмом!!
Я вышла из тюрьмы со смутной, зыбкой, но страстной надеждой, что «всё объяснят», что то чудовищное преступление перед народом, которое было совершено в 35–38 гг., будет хоть как-то объяснено, хоть какие-то гарантии люди получат, что этого больше не будет, что освободят если не всех, то хоть очень многих, я жила эти полтора года в какой-то надежде на исправление этого преступления, на поворот к народу — но нет…»

Она умерла в 1975 году, на многие десятилетия пережив не только контрреволюционеров Хамса и Введенского, но и собственных детей. Вошла в историю как голос блокадного Ленинграда.

Настоящая подлость совершается из искренних побуждений, из романтических идеалов юности. Профессиональные подлецы скучны, а Берггольц страшная. Вспомнила ли она о своих литературных опытах эпохи веры в величие «системы»? Настоящая мука не злодей, совершающий злодеяния, а добрый человек, осознающий ужас своего мира, своих дел и своего мира. Настоящий ужас — это коммунист, сидящий в сталинских застенках.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

о различиях

Чем Советский Союз отличался от нацистской Германии? Узники Освенцима в 1942 году смирились со своей судьбой. Мир Освенцима превратился в бесконечную фабрику смерти, где не было ничего кроме СС, голода, изнуряющей работы, уголовников на службе у лагерного начальства и трупов, через которые нужно было перебираться, чтобы утром выйти из барака на работу.

Но где-то была призрачная, исчезающая надежда. Якобы где-то под Сталинградом огромная армия плохо одетых, но вооруженных и злых людей разбила убийц. Якобы это армия будет теперь наступать.

В это особенно никто не верил в Освенциме — никто кроме христиан и марксистов. Первые говорили о милости и воле господней, вторые о неизбежной исторической победе пролетариата. В ночи в бараках Освенцима звучал шепот: «Советский Союз обязательно победит в войне». Это была исполинская призрачная машина, двигающаяся с востока, чтобы уничтожить нацизм — символ того, что за мир и Освенцим не являются синонимами.

Шепот в бараке искупает многое для советского прошлого, в нем есть правда, такая, которую нельзя оспорить.

В лагере на Колыме в то же время сидел Шаламов, до которого постепенно доходили слухи о том, что идет народная война — на которую приглашен весь народ кроме, конечно, таких как сам Шаламов.
На Колыме никто не грезил призрачными армиями, которые сметут лагерное начальство и освободят узников. И в этом тоже состоит различие. У Шаламова не было своего Советского Союза-освободителя. Советский Союз был надеждой для одних и не оставлял никакой надежды другим — это тоже правда.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

о невозможности жить под георгиевской ленточкой

Манифестация на Дворцовой площади

Наша кровавая постколониальная судорога в Европе отличается от всех предыдущих.

Историки будущего напишут, как водится, свои версии событий. Российские и украинские, если эти страны сохранятся на карте, будут встраивать катастрофу 2014-? годов в свои национальные мифы.

Но отличие состоит в том, что все произошедшее хранится в миллионах текстов, фотографий и видео в архиве интернета.
Война в Украине первая европейская война эпохи социальных медиа. Строго говоря, многим казалось, что подобное вообще не возможно — воевать в Европе в эпоху Facebook. Но нет, это случилось.

И вся эта грязь, ненависть, убийства, ложь, пропаганда зафиксированы навсегда, пока существует нынешняя цивилизация. От этого будет не скрыться и нашим детям, они смогут увидеть каждую конвульсию, каждый вопль ярости, каждое «разоблачение шария» и радующихся ему комнатных милитаристов.

Представим себе мгновенный слепок Европы августа 1914 года и миллионы статусов в социальных сетях того времени. Чем занимались наши прапрадеды, как они радовались вставанию с колен и великой славе народного духа. Знаменитые фотографии у Зимнего дворца, военные демонстрации под лозунгом «Государь, веди нас!» — такие демонстрации тогда шли по всей Европе — из нашего будущего выглядят как сгусток слепой человеческой глупости. Пацифистов тогда называли предателями, но именно они в конечном счете оказались самыми разумными из людей. То же будет и теперь.

У нас сейчас нет теперь мировой войны, но есть позорная первая украинская, новая гражданская, вокруг которой собрались орда болельщиков, выкрикивающих боевые лозунги со своих диванов.

Всех, кто кричал военные лозунги в этом году, потомки и историки смогут ткнуть мордой в ваши вонючие статусы. У нас будут очень толстые учебники по истории этой войны и, надеюсь, вы будете перечислены в них поименно. Пацифистами, которые не потребовали свежей крови вместе с вопящей толпой, будут гордиться.

Нынешние российские власти играют в короткую партию чапаева. Их задача состоит в том, чтобы удержатся на плаву и до бесконечности повторять процедуру «сплочения нации» — словно в переполненном лифте с большим перегрузом, ожидая обрыва троса.

Никому из игроков не приходила в голову мысль, что вся российская государственная и воинская символика будет покрыта после этой войны несмываемым позором. Жить под георгиевской ленточкой теперь — значит поддерживать агрессивную войну. Если вы еще не поняли этого, посмотрите снова на демонстрации августа 1914 года.

Нам придется менять флаги, когда этот чапаев закончится.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

опасный философ карл вайцзеккер

В конце войны большая часть немецких физиков, работавших над атомным проектом (Uranprojekt) нацистов, была взята в плен американцами. Американская и британская разведка специально охотилась за этими учеными, среди которых был Вернер Гейзенберг, Отто Ган, Карл Вайцзеккер и другие. Задача американцев состояла в том, чтобы доступ к знаниям об Uransache не получили русские и французы. Монополия на бомбу должна была остаться у англосаксов, тем более что именно они уже обладали к этому моменту работающими атомными технологиями. Ирония момента заключалась в том, что Гейзенберг и компания не догадывались о том, насколько далеко продвинулись американцы в рамках Манхэттенского проекта. Они считали себя носителями уникального знания, представителями передовой, самой лучшей в мире германской науки (в самом деле, если бы не Гитлер, языком знания в XX веке вполне мог бы остаться немецкий). В их глазах им не было равных. Немцы считали себя, соответственно, невероятно ценным приобретением для американцев и готовились о долгих переговорах об условиях сотрудничества. Многие к тому моменту обнаружили в себе пацифистов, и более-менее всем было ясно, что случится с миром, где только одна страна владеет самым совершенным в истории человечества оружием.

j__robert_oppenheimer_by_hirnverbrannt-d4g2okw (1)

Отец бомбы, Роберт Оппенгеймер

Десять немецких физиков были задержаны в рамках операции «Эпсилон» в мае-июне 1945 года и после небольшого, почти туристического путешествия по Европе, включающего в себя посещение Реймского собора, были вывезены в Фарм-Холл, находящийся в Англии, недалеко от Кэмбриджа. Здесь они вели пасторальную жизнь в доме, набитом прослушивающими устройствами. 6 августа радио сообщило о бомбардировке Хиросимы. Первой реакцией немцев было недоверие и даже ирония. Американцы не могли создать атомную бомбу без их помощи, если на это оказалась не способна сама немецкая наука, то значит это было невозможно в принципе. Гейзенберг сначала решил, что американцы взорвали очень тяжелую обычную бомбу, которую они в пропагандистских целях назвали атомной. После новых более подробных сообщений по радио физики начали приходить в себя. Как разработчики самого опасного оружия и ключевой технологии XX века, атомного реактора, они оказались посредственностями. Более того, им нечего предложить американцам, а тем не о чем с ними торговаться. Наступила ночь физиков: взаимные обвинения, рессентимент, сожаления о том, что все могло бы быть иначе, попытки самооправдания, нервные срывы.

Физики, судя по всему, в первую очередь переживали свою некомпетентность, а не жертвы Хиросимы.

german bomb

В 1993 году стенограммы бесед физиков в Фарм-Холле были опубликованы. Документы показывают, как далеко готовы зайти умные люди в попытках придумать удобное объяснение. Вайцзеккер, самый молодой член команды, бывший ассистент Гейзенберга, рассуждал о том, что немцы в действительности никогда и не стремились делать бомбу, но только реактор (Machine), и что физики сознательно саботировали работу над оружием. Уже в 90-е восьмидесятилетний Вайцзеккер признается, что, возможно, это было ложью. В свои тридцать он думал, что появление в руках у ученых такого мощного аргумента как бомба заставило бы Гитлера прислушиваться к их мнению и изменить курс войны. Вайцзеккер мечтал о мирной конференции с французами в Ахене, древней столице Карла Великого. Нет нужды говорить о том, что этот коктейль из теоретической физики, военных технологий и социальной теории оказался неразрешимым и просто бредовым. До немцев никто не сталкивался с проблемой такого рода.

Carl_Friedrich_von_Weizsaecker

Карл Вайцзеккер, мечтавший управлять Гитлером при помощи бомбы

Барон Карл Фридрих фон Вайцзеккер происходил из влиятельной немецкой семьи и был доцентом философии. В двадцать лет он долго не мог выбрать, учиться ли ему на физика и на философа, и в итоге решил двигаться по обоим путям. В начале войны он преподает в «Рейхсуниверситете Страсбурга» — чрезвычайно примечательном, выставочным университете нацистской Германии, открытом в 1941 году в Эльзасе. Там Вайцзеккер трудился под руководством декана Эрнста Анриха, известного историка и национал-социалиста. На соседнем медицинском факультете была собрана крупнейшая коллекция в области расологии — заспиртованные останки, свидетельствующие о дегенартивной природе еврейской расы. Он знаком со всеми ключевыми мыслителями своего поколения и рассуждая о своим сотрудничестве с Гитлером и даже попытками влиять на него, естественно, вспоминает о Хайдеггере. В 1939 году Вайцзеккер, осознав возможность военного применения цепной реакции, т.е. придумав идею бомбы, наносит спешный ночной визит своему другу философу Георгу Пихту. Вместе они формулируют выводы из этого открытия, сделанные вполне в духе аналитической позитивистской традиции ясности:

1) Если атомные бомбы возможны, то кто-то их изготовит.

2) Если бомбы будут изготовлены, то найдется тот, кто их применит.

3) Если дело обстоит так, то перед человечеством стоит выбор: либо оно откажется от института войны, либо уничтожит себя.

Вайцзеккер, которого американцы считали руководителем нацистского ядерного проекта, и который на самом деле им не был, все же легко может претендовать на статус самого опасного доцента философии в истории. Интересно, что, с другой стороны, именно излишняя отстраненность всех лидеров проекта привела к тому, что бомба в итоге не была создана, и немцы находилось очень далеко от решения этой задачи к 1945 году. Команда Гейзенберга и Гана состояла из блестящих теоретиков, имевших мало опыта в экспериментальной физике, промышленных технологиях и административной борьбе за ресурсы. Достаточно сказать, что немецкий ядерный проект курировался министерством образования.

Философы по своей безалаберности спасли мир от нацистской ядерной бомбы. Вспомним, что Гейнезберг тоже интересовался философскими вопросами. Все благодаря респектабельности нашего ремесла в Германии XX века.

Письмо Юргена Хабермаса к 90-летнему юбилею Карла Вайцзеккера.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

омон ра для 2014 года

Fh6jnf4S9fE

В нынешний исторический момент очень полезно перечитать «Омон Ра» Пелевина. Я читал его в юности и вроде бы проникся, но раньше ведь у нас было совсем другое время, и жесткое издевательство над совком выглядело даже обидно. Но сегодня текст читается прямо как биография коллективной мизулины, вылезающей из прошлого, как зомби из могилы, чтобы снова жрать нас. Мизулина голодная, а вы полистайте «Омон Ра» — эта повесть была написана в 1991 году, и она стала ярчайшим резюме советской эпохи, как и того мира, заря которого снова выжигает нам глаза.

В этом гимне вечному всепроникающему совку много важных моментов, но я бы взял один. Советские безногие летчики из училища имени Мересьева должны отрабатывать иммельман на телетренажере — летающих самолетов у родины нет. И вот их судят за измену родине: двое из группы вместо того, чтобы тренироваться по инструкции, развернулись и на предельно малых уходили на Запад. Чтобы хоть на минуту узнать, как это, — пояснил один перед расстрелом.

Вторая сцена сюда же — советские космонавты, готовящиеся к гибели в ракете, летящей на Луну, обсуждают Pink Floyd. Обсуждать мешают ЦУП, кроющий космонавтов матом. — Я в Москве был специально, 400 рублей взял, но никак не мог найти один альбом, знаешь, саундтрек к такому фильму Zabriskie Point? — А у меня был такой, да ничего особенного, это как «Морэ», только там не поют. Помолчали. Все, что было ценного в жизни советского человека — это немного прикоснуться к всамоделешней жизни «там».

(Еще парадокс, но Pink Floyd на третьей копии с кассетника звучал тогда лучшее и волшебнее, чем сегодня на самых Hi-Res Stereo на системах за многие тысячи долларов. Сейчас аудиофилы жалуются: слышны все эти ебаные колокольчики и молоточки; тот советский Pink Floyd был лучше).

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

маленькие репрессии и большие данные: десять книг-2013

В 2013 году в России окончательно и официально победили славянофилы, а значит вновь модными стали дискуссии о судьбах родины. Правда, говорить об этом душераздирающем предмете принято, пользуясь языком колониальных исследований и конструктивизма, так что из славянофильской затеи выходит какая-то каша. Другие интересные темы этого книжного года: маленькие пока репрессии и большие данные, современное искусство и женщины, чтение и Фуко.

Etkind_cover_1 (1)

1. Александр Эткинд “Внутренняя колонизация. Имперский опыт России”. М., “Новое литературное обозрение”, 2013.

Главная, по всем оценкам, книга на русском языке, изданная в этом году. Александр Эткинд — литературовед и историк, профессор Кэмбриджского университета, — в 90-ые прославился легендарным “Хлыстом”, исследованием, посвященным влиянию религиозных сект на русскую революцию. “Внутренняя колонизация” расширяет тему. Теперь перед нами, по сути, пример классической русской философии, главным и единственным предметом которой всегда выступала сама Россия. Эткинд пишет парадоксальную, яркую, провоцирующую дискуссии литературоцентричную историю Отечества. Россия представлена в качестве аномальной метрополии-колонии, обращенной внутрь себя, которая в то же время повторяет модели других колониальных империй. В качестве колонистов выступали дворяне или немцы, которыми Екатерина заселяла Поволжье. В качестве колонизируемых аборигенов — русские крестьяне. Интеллигенция и власть связаны в империи тесными узами, писатели и поэты не противопоставлены чиновникам, а чаще являются одними и теми же лицами. Нефтяное проклятие появилась у нас задолго до XX века — в средние века в Новгородском и Московском государствах в качестве эквивалента нефти выступали соболиные и беличьи шкурки. Экономика, основнная на их экспорте рухнула вместе с широким распространением в Западной Европе дешевых шерстяных тканей (сланцевого газа?). Эткинда нужно читать обязательно, даже если в итоге вы получите негативный опыт. Изучать историю как литературный текст у нас все еще непривычно, мы по-эссенциалистки преданы вечной России, существующей до всяких текстов. Но “Внутренняя колонизация” дает нам новый язык для того, чтобы ставить вопросы о нашем настоящем и будущем. Как возможна деколонизация в России? Ведь гомогенизация империи в логике национального государства оборачивается в XX веке большой кровью, подчеркивает автор. Вот какую проблему придется решать, как говорится, уже следующему поколению россиян. Есть ли у нас для этого достаточный интеллектуальный потенциал, готовы ли мы превратиться из объекта исторической логики России в субъект — вопрос открытый. Ведь в конце концов книга Эткинда была написана и опубликована впервые на английском языке, как и другие ключевые исследования о Восточной Европе в последние десятилетия.

2. Родрик Брейтвейт “Афган: русские на войне”. М., Corpus, 2013.

Оммаж русским солдатам, погибшим на южных границах умирающей советской империи. Постыдная правда об отечественной гуманитарной науке и нашем обществе состоит в том — я говорил об этом много раз — что почти за четверть века, прошедшие с момента окончания войны в Афганистане в России не написано ни одного полноценного исследования об этой важнейшей теме. Все, что у нас есть — это истории отдельных ветеранов, публицистика в стиле “Цинковых мальчиков” Светланы Алексиевич и попытка военно-тактического анализа хода войны от генерала Бориса Громова. Почему Союз вел ту войну, как это повлияло на советское общество, к каким результатам привела интернациональная помощь братскому афганскому народу — об этом российские историки молчат, а российская публика вынуждена ориентироваться в это материале по Википедии. Невозможно представить себе, чтобы американцы так относились к войне во Вьетнаме. Публикация книги британца Родрика Брейтвейта на русском в этом смысле событие не рядовое. Написанная с явной симпатией к советским воинам, эта книга дает ответы на многие вопросы, касающиеся и нашего сегодняшнего дня. Показательна, например, история вступления СССР в войну: в результате борьбы двух фракций в Политбюро было принято во многом случайное решение, которое затем стало одним из важных факторов распада Союза. Или более интересная деталь: рыночной экономике и коммерции советские граждане начали массово учиться впервые именно в Кабуле, где можно было обменивать солярку на видеомагнитофоны и косметику. За десять лет в 40 армии успели отслужить многие тысячи будущих членов кооперативного движения; так, войдя в Афганистан, СССР сделал шаг к дикому капитализму.

3. Вадим Россман “Столицы: их многообразие, закономерности развития и перемещения”. М., Издательство Института Гайдара, 2013.

Вадим Россман — российский философ, много лет работающий в различных зарубежных университетах, в том числе в США и Юго-Восточной Азии — придумал новую науку, теорию столиц. Мы занимаемся изучением государств и городов, но рассматриваем столицы как нечто непримечательное и само собой разумеющееся. В то же время именно столицы чаще всего ассоциируются у людей со своими странами (“Париж — это Франция”), именно в них сосредоточена административная и экономическая элита, принимаются важнейшие решения. В этом и состоит главная роль столицы — они есть символ своей нации, говорит Россман, и именно поэтому национальное строительство так часто связано с созданием новой столицы, как об этом свидетельствуют примеры США, Австралии, ЮАР и других стран. Обо всем этом теперь есть фундаментальный труд, В нынешнем году у Россмана вышло сразу две книги на русском языке. Вторая, “В поисках Четвертого Рима”, изданная в Высшей школе экономики, посвящена российским дискуссиям о переносе столицы — то есть теме, которой мы все любим с большим энтузиазмом обсуждать (я, например, давно мечтаю о Великой Тихоокеанской России со столицей во Владивостоке). И вот теперь всему этому дали научное обоснование. Очень интересно, конечно, подумать о том, почему у советской власти хватило сил и энтузиазма только на то, чтобы вернуться в древнюю столицу московских царей и сделать своей резиденцией средневековую крепость. Почему у российских властей после 1991 года даже в мыслях не было создавать новую столицу, как со всем этим связан “совок” и что все это означает для нашего будущего.

4. Наоми Вульф “Миф о красоте. Стереотипы против женщин” М., Альпина нон-фикшн, 2013.

Шумная и немного ностальгическая книга поп-феминизма, изданная в США в 1991 году, наконец переведена и в России. Идея Вульф проста: женщина, от которой требуют в любых обстоятельствах “выглядеть хорошо”, подвергается патриархальной эксплуатации в качестве сексуального объекта. Написано это лучше, чем можно подумать на первый взгляд, “Миф о красоте”, хотя и полный повторов, читается на одном дыхании. Под огнем критики Вульф оказываются боссы-сексисты и офисная культура, заставляющая мужчин надевать строгую униформу, а для женщин допускающая легкомысленные блузки и платья; женские журналы, учащие не грешить после 18 часов со своими холодильниками и рекламирующие кремы для кожи, которые якобы работают “на молекулярном уровне”; порнография, которая популяризует эротическое и “красивое” насилие над женщинами и заставляет мужчин сравнивать своих партнерш с моделями, прошедшими через фотошоп; и пластические хирурги, уверяющие, что женский путь к успеху лежит через идеальную форму носа. На Западе Вульф вызвала огромную дискуссию и целое социальное движение, требующее отказаться от представлений о том, что женщина должна подвергать себя пыткам только ради того, чтобы остановить естественный процесс старения и выглядеть как та идеальная красотка с обложки. В России общество, кажется, все еще вообще не видит в этом проблемы. И миллионы женщин в этот момент занимаются тем, что наносят на лицо боевую раскраску, чтобы выйти на ритуальную охоту. Забавно, что в новом предисловии к книге, написанном в начале “нулевых”, Вульф жалуется, что миф о красоте теперь распространился и на мужчин. Отцы семейств, сидящие перед телевизором, вдруг начали беспокоиться о своих животиках, с которыми они раньше прекрасно уживались.

5. Джеймс Миллер “Страсти Мишеля Фуко”. Екатеринбург., Кабинетный ученый, 2013.

За последние несколько лет на русском языке вышло сразу три биографии Мишеля Фуко. Это, видимо, рекорд, как для философа, так и вообще для публичной фигуры, умершей тридцать лет назад. Интерес к Фуко в России огромен, и пишут о нем сегодня очень много. Видимо, этот мыслитель, провокатор, интеллектуальный революционер и основатель “Группы информации о тюрьмах” сообщает нам нечто важное о нашей собственной судьбе. Первой в серии ЖЗЛ была опубликована академическая биография за авторством Дидье Эрибона, которая дает портрет Фуко на фоне университета, перед нами предстает ученый, исследователь и блестящий лектор, ученик великих французов Дюмезиля или Мерло-Понти. Эрибон сознательно дистанцируется от скандалов, связанных с именем Фуко. Стратегия второй биографии, написанной товарищем Фуко Полем Веном, заключается в том, чтобы дать максимально рельефный интеллектуальный портрет мыслителя, в том числе на основе личных дискуссий автора с героем. Джеймс Миллер же идет в самую гущу скандала и, говоря о мышлении Фуко, предпочитает не игнорировать его гомосексуальность и приверженность садомазохизму. Девиантное сексуальное поведение становится у Миллера не темной и постыдной изнанкой жизни великого ученого, которое нуждается в умолчании, а частью жизненного опыта Фуко и его сознательным выбором, отчасти — источником и методом построения его философии. Как-то раз один французский психоаналитики хорошо проиллюстрировал эту идею, начав свою российскую лекцию о Фуко со следующей фразы: “Как-то раз лежим мы в постели с Гваттари”.

6. Виктор Майер-Шенбергер, Кеннет Кукьер “Большие данные. Революция, которая изменит то, как мы живем, работаем и мыслим”. М., “Манн, Иванов и Фербер”, 2014.

Оперативно изданная свежая книга, объясняющая публике главную фишку последних пары лет — Big Data. Дешевые вычисления сделали возможным загружать в компьютеры гигантские массивы информации и создавать математические модели, которые ищут в этой информации скрытые закономерности. Big Data уже сегодня используется везде: на фондовых рынках, при приеме на работу, при оценке рисков международной политики, при выдаче кредитов, в спорте, в маркетинге и так далее. Дальше данных будет еще больше, модели их обработки будут совершенствоваться, и все это будет еще сильнее влиять на нашу жизнь. Собственно, если вы озабочены сменой профессии, то к этой истории стоит присмотреться особенно внимательно. А остальным нужно просто держать нос по ветру. Что Big Data готовит нам? На что будет похож мир, полный необычных корреляций? Пример: установлено, что перед ураганами в магазинах “Wal Mart” в семь раз лучше продается печенье “Поп-тартс”. Майер-Шенбергер и Кукьер считают, что человечество, научившее свои машины открывать подобные взаимосвязи, ждет лучшее будущее, они оптимисты.

7. Франческо Бонами “Я тоже так могу! Почему современное искусство все-таки искусство”. М., V-A-C Press, 2013.

Короткая просветительская книжка, вышедшая в России в тот момент, когда в ней здесь была острая потребность. Вместо того, чтобы спорить с критиками современного искусства, Бонами рассказывает его историю, начиная с Дюшана и Поллока, и объясняет, что именно они делали. Принципы существования искусства в мире инфляции красоты и перепроизводства впечатлений просты. Нужно, во-первых, делать что-то первым, придумать идею, которую прежде никто не воплощал в жизнь (на этом построена и логика русского авангарда, развернутая к “Черному квадрату”, и ready-made). Во-вторых, то, что вы сделали должно вызывать эмоциональную реакцию, вести зрителя и участника вашего искусства к остранению и катарсису. Наконец, искусство не может быть связано с насилием — в этом отличие акций Pussy Riot от мрачных фантазий авторов сериала Black Mirror о художнике-террористе.

8. Александр Генис “Уроки чтения. Камасутра книжника”. М., АСТ, 2013.

Сборник эссе о книгах и чтении за авторством критика и культуролога Александра Гениса, которые он публиковал в “Новой газете”. Написано местами банально, местами близко к гениальности. Как, например, в том месте, где Генис рассуждает о том, что каждый писатель требует особой техники чтения, и вот конкретно Гоголя нужно читать вдумчиво и медленно как контракт — и все равно Гоголь тебя надует. Очень здорово, что Генис не вошел в компанию грустных культурных консерваторов вроде композитора Владимира Мартынова, оплакивающих смерть чтения и литературы. Вместо этого у автора “Камасутры книжника” можно найти очень актуальные идеи — например о том, что очень хорошие сериалы заменят большие романы в качестве длинных историй, потребность в которых никуда не делась (кто сказал “Breaking Bad”?). Ужас генисовской камасутры в том, как ее издали в АСТ. С аляповатой обложкой, выполненной каким-то художником-внештатником на удаленке, на грязно-коричневой тонкой бумаге — на такой печатались в прежние годы самые дешевые местные газетки, с убогими шрифтами. Что ж, сексуальная жизнь книг в России напоминает отечественную же унылую порнографию. Чем брать в руки такую “Камасутру”, лучше уж читать первоисточник, сайт “Новой газеты”, на айпаде.

9. Уильям Зинсер “Как писать хорошо. Классическое руководство по созданию нехудожественных текстов” М., Альпина Паблишер, 2013.

В нынешнем мире почти все люди писатели, специализирующиеся на жанре нон-фикшн. Если вы не пишете отчетов на работе, то уж точно желаете делиться наблюдениями о жизни свого кота в Facebook. Совместными усилиями мы производим гигантское количество текстов, и большинство из них никуда не годится. Поэтому пособие Зинсера, десятки раз переизданное в США, теперь касается не только профессиональных писателей и журналистов, оно предназначено всем. Среди подобных how-to книг “Как писать хорошо” резко выделяется. Она короткая, написанная по делу, содержит конкретные рекомендации и примеры и — что удивительно! — легко читается. То есть текст выполняет те самые задачи, которые в нем обсуждаются. У Зинсера есть, правда, одна проблема: он написал очень репрессивную вещь, пример настоящего стилистического сталинизма. Прочитав эти рекомендации, вы рискуете осознать все слабости своих текстов и вообще ничего не писать, даже про котов. Но все равно горячо рекомендую попытаться и сделать наш мир чуть менее уродливым.

10. Ниал Фергюсон “Империя. Чем современный мир обязан Британии” М., Corpus, 2013.

По обыкновению блестящий Фергюсон дополняет рефлексию об имперском опыте рассуждением о наследии Британской империи в мире. В противовес post-colonial studies Фергюсон проводит ревизию этого самого агрессивного государства в мировой истории, и приходит к выводу, что либерализм, прогресс и права человека часто приходили в самые отдаленные уголки земного шара вместе с британскими штыками. Глобализация, уничтожающей старый мир, патриархальное угнетение, ксенофобию и религиозные предрассудки, воспетая Марксом в “Манифесте коммунистической партии”, заставила мир говорить по-английски. Текстом Фергюсона, как обычно, остались недовольны все. Специалисты искали фактические ошибки, социалисты сразу разоблачили это оправдание империализма, критики загнивающего запада сказали, что в бассейне Конго было хорошо и без британских пароходов и мужчин в пробковых шлемах. Но читать это очень увлекательно, и, само собой, напрашиваются триумфальные параллели с Римской империей и ее следе в истории Запада, а также скорее грустные параллели с прошлым и будущем имперской России.

Предыдущие серии:

Десять книг 2012 года.

Десять плюс одна лучшие книги 2011 года.

Десять книг 2010 года.

Десять с половиной книг 2009 года.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.