Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

inchief

шпионский мост, сноуден и женщины

‘Bridge of Spies’ by DreamWorks Studios.

‘Bridge of Spies’ by DreamWorks Studios.

«Шпионский мост» — замечательная реклама политической системы США, так же как, например «Король говорит» была реклама британской монархии. Смотришь и думашь, боже, как же хочется быть американцем. Основной рекламный прием, отсылающий в современном контексте, конечно, к полемике вокруг Сноудена и Ассанжа, заключается в демонстрации зазора между государственным интересом и правовой системой — он якобы имел место в 1957 году. Защищая Рудольфа Абеля, адвокат Джеймс Донован действовал как частное лицо, опирающееся на американскую Конституцию, а не как участник театрализованного процесса под названием «справедливый суд над шпионом в момент исторического противостояния сверхдержав». Что первично, национальная безопасность или адвокатская тайна? Донован считает, что второе, даже если на кон поставлено выживание страны в термоядерной войны.

Очень трогательная речь: «Единственная вещь, которая делает нас американцами, это следование правилам — сформулированным однажды в Конституции». Впрочем, реальность расставляет все на свои места: судья нарушает правила в процессе Абеля под ликование американцев, и единственный действенный аргумент, который остается у адвоката русского шпиона — прагматический. США просто выгодно не убивать Абеля, но сохранить его для возможного обмена. Конституция в конечном счете интересует только чистоплюев, ставки слишком высоки. Примерно в том же ключе сегодня, кажется, в рабочем порядке разрешается драма Сноудена.

Фильм сделан Спилбергом в высоком голливудском каноне, который предполагает, с одной стороны, прямолинейные метафоры, — вот люди бегут к берлинской стене, а вот дети перепрыгивают через заборы в Нью-Йорке, и все это видно из окна S-Bahn и нью-йоркского метро. С другой этот канон всегда включает в себя небольшую погрешность — самым симпатичным парнем в итоге оказывается Рудольф Абель, подлинный стоик и прирожденный художник, жизнь которого совсем нелегка.

Канон включает в себя также специфическое изображение антагонистов в холодной войне — русские сняты, как будто на дворе по-прежнему 1985 год, особенно, сцена русского военного суда над Пауэрсом, — героический кич с узкими полосами кумачевого флага, спущенного с готических потолков. С другой стороны, сцены в советском посольстве на Унтер ден Линден весьма достоверны — за исключением подставной семьи Абеля, тоже выведенной в стилистике «Рэмбо».

Главными маргиналами в фильме оказываются как раз не русские, но женщины, роль которых в мире 1957 года сведена к обслуживающему персоналу и верным женам-домохозяйкам, покорно ожидающим дома своих героических мужей по обе линии железного занавеса. Похоже, мир изменился и уже не будет прежним не только потому, что больше нет берлинской стены.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

между холопами и книжниками: русские в вильне

2HpfcwuvKVY

Иногда кажется, что есть во всем происходящем некоторая обреченность, предзаданность и даже мощная мертвящая красота. Потому что так, как сегодня, — это на Руси от веку повелось.

В июле 1655 года за 360 лет от нынешней нашей жизни войска московского царя Алексея Михайловича взяли и разграбили Вильну. Грабить города после осады было тогда, пожалуй, в порядке вещей, но дело в другом.

До прихода нас, московитов, Вильна столица Великого княжества литовского, в которой живут литвины, поляки, немцы, евреи и имеется даже собственная татарская община. В городе было местное самоуправление в соответствии с Магдебургским правом, несколько десятков костелов, восемь униатских церквей, один православный монастырь. Иезуитская школа, процветали ремесла и шла международная торговля.

Перед приходом войск князя Якова Куденетовича Черкасского (до крещения его звали Урускан-Мурза) из Вильны бегут горожане, держатели лавок и ремесленники, польская знать, немецкие купцы-протестанты и еврейские торговцы. Сразу на нескольких языках по всей Европе циркулируют листки с проклятиями в адрес московитов. Московит — для всех этих людей радикальный чужой, безбожник, еретик, нашествие его как конец света. Нам, московитам, от этого только радость, мы подкручиваем ус и перепоясываем халат.

Попутно с города сползает лишний лоск. В Вильну приходит чума, но это эпидемиологическая проблема. В политическом смысле все подданные бывшего стольного города вне зависимости от сословных и конфессиональных различий объявляются холопами московского царя. Когда приходят русские, жизнь становится простой, вместо партий шляхты и конфессиональных противовесов мир входит в режим «я начальник, ты никто». Магистрат закрыт, самоуправление отменяется, храмы иноверцев разрушены.

Алексей Михайлович выпускает указы, обосновывавшие ирреденту: он возвращается на отчие земли, и объединяет Великую, Малую и Белую Русь. Кстати, в этом каноническом титуле московского царя, который закрепляется именно в районе 1655 года в связи с взятием Вильны при желании можно увидеть очень ранний случай национальной политики — от династической логики монархия переходит к этно-конфессиональной, что дальше окончательно риторически оформляется у Петра. За неправильное написание титула царя дьяков били кнутами.

Наиболее боеспособные полки армии Алексея Михайловича обучаются иностранными наемникам, в частности знаменитым шотландцем Лесли. Накануне взятия Вильны из немецких серебряных талеров начинается печать первых русских серебряных рублей — «ефимков с признаком». Из Вильны вплоть до 1661 года, когда город был окончательно оставлен русскими войсками, вывозятся оставшиеся ремесленники, которых отправляют работать в Оружейную палату. Виленский немец Бартар Кинаман становится самым известным русским оружейником эпохи. От падения Вильны идет целая певческая традиция, заимствованная в Московии от Польши.

360 лет, еще до преувеличенных в своем значении реформ Петра, в общем, все было, как сегодня. Когда видишь это, спрашиваешь себя, что такое ты перед лицом этой империи, Московии, боевые буряты которой были чужаками для всего мира, гнали перед собой врага сотни лет и горели за неизвестного белого царя, сидящего в высоком тереме? Есть соблазн записаться в эту историю рядовым, потому что так предопределено.

Есть, правда, два соображения против. Во-первых, с прагматической точки зрения 360 лет спустя война со всем миром ведет отнюдь не к Венскому конгрессу, а к явной гибели всех боевых бурятов и их большой общей цели — царства белого царя, в котором каждому из них положена квартира и вторая жена. Во-вторых, мир меняется слишком быстро, чтобы в нем могло процветать народное единение на основании начальствопочитания и холопства. Первая русская книга был издана за 30 лет до Ивана Федорова Франциском Скориной. А чтобы иметь возможность думать и читать книжки, чтобы отличаться и обладать гражданским достоинством, нужно было все эти столетия бежать что есть духу к литовской заставе.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

диссиденты как ускользающий объект исследований

vessie-spine_preview

В издательстве Прохоровой вышла книга по истории диссидентского движения в России — французского автора Сесиль Вессье. В который уже раз мы становимся объектом изучения западных авторов, а самостоятельно собственную даже недавнюю историю, участники которой часто еще живы, систематически описывать не умеем и не можем — есть совсем недавний пример в этой же сфере, книга о неформалах во время перестройки Кароль Сигман.

В целом, ясно, что диссидентский опыт в современной России оказывается востребованным. Увы, в пятнадцать лет назад этих стариков можно было списывать как тихих победителей, получивших наконец возможность выезжать из страны и говорить о чем угодно, но теперь ни то, ни другое не гарантировано, а инструменты подавления людей возвращаются в неизменном состоянии. У российских силовиков, думаю, там просто образовалась преемственность — седые деды из 60-х учат молодняк вызывать на «беседы» в ФСБ и предупреждать о серьезности последствий, ставить людей на «сторожевой контроль» и снимать с рейсов в аэропортах, запрещать цитировать Конституцию на митингах в пользу свободы слова — в 1969 году у памятника Маяковского в Москве была разогнана группа людей, певших «Интернационал».

Диссидентское движение, конечно, не является образцом и контекст в действительности сильно поменялся — тогда не было интернета, который нам все еще не отключили, а студенту философского факультета МГУ Эдуарду Кузнецову пришлось после первой отсидки за антисоветскую деятельность пытаться захватить самолет, чтобы выбраться за границу с группой единомышленников. Сейчас пока попроще. Более того, диссиденты были принципиально изолированы от более широких социальных групп в СССР, довольно малочисленны, и замкнуты в себе, что было и их силой и их слабостью. Как писала Людмила Алексеева позднее, если все ваши друзья ездят в Париж, вы не видите ничего особенного в том, чтобы ездить в Париж, а если все ваши друзья сидят в тюрьме, вы не видите ничего особенного, чтобы сидеть в тюрьме.

Советские диссиденты, пожалуй, могли быть названы первой dignity revolution — именно в том аспекте, что оно стало возможным, когда режим смягчился, и появились «стилистические разногласия» с советской властью, а не драка за пайку хлеба. Сейчас очень важный момент, чтобы переосмыслить тот опыт, не пытаясь его копировать — диссиденты аутичны, это видно даже по книге Вессье, которая вдруг сбивается на лексику своих героев, и каждого второго персонажа книги награждает эпитетом «талантливый». В этом смысле мне гораздо больше понравились, например, мемуары Подрабинека, который дает простую картину человеческой жизни в нечеловеческом государстве — жизни поэтому против него. Но системности там нет, это не исследование — даже не такое полупублицистическое как у Вессье, которая все же претендует на охват в том числе тем, связанных, например, с религиозностью и «русской партией».

Главная же особенность нынешней ситуации в России в этом контексте — на государственной службе состоят верные тролли-неокомсомольцы, задача которых прямо издеваться над всей диссидентской риторикой. Подонок, который пишет от лица «Льва Щаранского», сообщит вам популярно, что у нас в счастливой стране просто так в психушку не сажают, равно как и войн с Украиной не развязывают.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

чай и мошенничество на руси

ivanchay

С конца XVIII века в России развивается крупный внутренний и транзитный чайный рынок. Китайский чай называется в России кяхтинским по наименованию села в Бурятии, через который шли основные поставки товара. Словари сообщают, что за границей этот чай назывался русским и отличался от кантонского, поступавшего в Европу морем.

Рынок рос быстро, и привлекал предприимчивых людей. Якобы некий крепостной побывал в Китае и узнал там секрет приготовление ферментированного чая. Вернувшись домой, он организовал производство русского аналога чая близ Финского залива у села Копорье. Напиток производился из ферментированного кипрея или иван-чая, и получил название копорского чая.

Так что в XIX век Россия вошла, имея сразу два «чая» — кяхтинский и копорский, причем второй стоил в разы дешевле первого. Естественно, начались подделки — наивным покупателям копорский чай продавался под видом кяхтинского, или же вмешивался в последний. В центральной России у крестьян возник даже целый промысел по изготовлению поддельных деревянных ящичков для чая по китайскому образцу.

Правительство было вынуждено бороться с подделками и с 30-х годов XIX века издавало специальные запретительные указы. С развитием торговли и появлением железных дорог стоимость китайского чая постепенно снижалась, и звезда копорского напитка закатилась.

Интересно, что сейчас иван-чай существует в сегменте премиум-напитков и продается как «возрожденная русская традиция», сделанная в монастырях, и продающаяся по цене вровень с хорошим китайским чаем как «настоящий русский иван-чай». Разумеется, с секретными целебными свойствами.

На этикетке такого напитка я прочитал, что иван-чай «традиционно делался в селе Копорье близ Петербурга с XII века», и очень восхитился этому Петербургу с XII века. По вкусу же этот современный элитный иван-чай напоминает подделку под улун — полуферментированные листья кипрея явно напоминают именно вкус полуферментированных чайных листов.

Возможно, «русский (кяхтинский) чай» XIX века тоже был по вкусу ближе к улунам, чем к обычному черному чаю, который в России в основном пьют сегодня?

Это была история о том, что такое наши традиционные ценности.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

1977: мир, выпавший из утопии

438101

Ключевой нарратив, описывающий-предсказывающий распад советского общества, — это не «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года» Амальрика, например, а «Служебный роман» Рязанова. Хотя бы по той причине, что со вторым ознакомились, приняли и согласились бессчетное количество людей.

Собственно, «Служебный роман» — это двухсерийная история умирания советского человека. Советским человеком быть решительно невозможно, и он сбрасывает свою кожу, под которой оголяется нерв мелкобуржуазного существования. Советский человек хотел быть субъектом некоторого невиданного прогресса, но его отбросило на несколько десятилетий назад — он хочет пожить по-человечески, беря за образец довоенную Европу.

Самый очевидный сюжет здесь — крах советской женщины Людмилы Прокофьевны, которая обнаруживает, что самостоятельность, карьера и руководство крупным советским предприятием счастливой ее не делает, а нужны ей для счастья наряды, цветы и муж. Так что она несколько утрированно даже начинает делать из себя женщину — феминистки бы сказали, подчиняться мужским стереотипам о «прекрасном поле», короче, запускает процедуру самообъективации. Прямо по Фуко, она накладывает на свое тело дисциплинарные практики — учится у секретарши правильно вести себя как женщина, правильно ходить и так далее.

С другой стороны, ее альтер-эго Новосельцев проходит становление классического буржуазного мужчины. Карьерные перспективы в советском обществе у него минимальные, он может стать заведующим отделом в статистическом управлении, и он реализует себя иным способом — завоевывает престижную женщину, одновременно романтический трофей и признак состоявшегося мужчины. Очевидно, что параллельно Новосельцев должен освободиться от бытовых функций, которые закреплены в буржуазном обществе за женщинами: заботиться о его детях отныне будет Людмила Прокофьевна. Новосельцев хотя и справлялся с родительскими обязанностями, но показано было это так, как если бы мужчина ничем подобным заниматься не должен. Новосельцев пока рохля и неудачник, еще и отец-одиночка, это две стороны одного явления. Он должен преодолеть это недоразумение, женившись на Людмиле Прокофьевне. В 90-е Новосельцев, воспользовавшись новыми связями, должен был бы стать бандитом или олигархом.

Распад общества существует не только на личном уровне, он охватывает и всю циклопическую организацию Людмиле Прокофьевны. Формально задача Новосельцева, как и всего коллектива статистической конторы заключается в том, чтобы планировать советскую экономику, и предсказывать, сколько тех или иных товаров народного потребления следует производить. Но на самом деле статистики с этим не справляются — тактически потому, что Новосельцев не подготовил отчет, а на более общем уровне в силу несовершенства природы человека. Вместо того, чтобы подобно красным суперменам, героически сражаться с несовершенством плана и товарным дефицитом, герои картины заняты выстраиванием матримониальных или клиентских сетей. Новосельцев находится в романтическом делирии, куда он вовлекает и Людмилу Прокофьевну, где-то рядом решает свои амурные вопросы секретарша Верочка, Ольга Петровна Рыжова поглощена написанием советской версии «Декамерона» в адрес Самохвалова, и даже трагическая фигура заведующего отдела пищевой промышленности Бубликова испытывает эротические позывы, глядя на ноги, проходящих мимо статистиц. Кульминацией этого отказа от публичного в пользу советского частного становится сцена, в которой коллектив Людмилы Петровны занимается ритуальным нанесением макияжа — делается это утром, в рабочее время, в советской версии open-space, и считается легитимным поводом отложить проблемы плановой экономики на время после обеда.

Попытки же быть советским человеком в мире «Служебного романа» решительно разоблачаются в качестве радикального лицемерия. Так происходит, например, когда Самохвалов пытается решить проблему интимной страсти Ольги Петровны через коллектив — то есть поступает тем способом, который предписывался всей традицией соцреализма.

Я как-то писал про Павку Корчагина, что это глубоко фрейдистский персонаж, который хотел женщину, но раз за разом понимал, что может любить только партию. «Служебный роман» — это мир, сорвавшийся из утопии и стремительно падающий на землю. Ему было суждено разбиться.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

судьба коммунистки

r3Bs-VyRlxo

В 1931 году двадцатилетняя Ольга Берггольц пишет обличающую статью о детских поэтах Данииле Хармсе и Александре Введенском. Берггольц пылкая коммунистка, комсомолка, человек истово верящей в правоту партии. Она обвиняет обэриутов в отсутствии классовой тематики, в презрении к классике марксизма, называет их творчество «контрреволюционной пропагандой» и рекомендует изъять их детские книги из всех книжных магазинов. К моменту публикации статьи Берггольц (она об этом не знала) Хармс и Введенский оказываются арестованными — в первый раз.

Семью годами спустя Берггольц теряет своего мужа Бориса Корнилова, обвиненного в антисоветской деятельности, а также нерожденного ребенка — под пыткой в НКВД. Второй ее муж позже погибает во время блокады, разделив судьбу Хармса.

В 1940 году Берггольц писала в дневнике:

«Я круглый лишенец. У меня отнято все, отнято самое драгоценное: доверие к Советской власти, больше, даже к идее ее… «Как и жить и плакать без тебя?!»
Я задыхаюсь в том всеобволакивающем, душном тумане лицемерия и лжи, который царит в нашей жизни, и это-то и называют социализмом!!
Я вышла из тюрьмы со смутной, зыбкой, но страстной надеждой, что «всё объяснят», что то чудовищное преступление перед народом, которое было совершено в 35–38 гг., будет хоть как-то объяснено, хоть какие-то гарантии люди получат, что этого больше не будет, что освободят если не всех, то хоть очень многих, я жила эти полтора года в какой-то надежде на исправление этого преступления, на поворот к народу — но нет…»

Она умерла в 1975 году, на многие десятилетия пережив не только контрреволюционеров Хамса и Введенского, но и собственных детей. Вошла в историю как голос блокадного Ленинграда.

Настоящая подлость совершается из искренних побуждений, из романтических идеалов юности. Профессиональные подлецы скучны, а Берггольц страшная. Вспомнила ли она о своих литературных опытах эпохи веры в величие «системы»? Настоящая мука не злодей, совершающий злодеяния, а добрый человек, осознающий ужас своего мира, своих дел и своего мира. Настоящий ужас — это коммунист, сидящий в сталинских застенках.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

жан амери, по ту сторону преступления и наказания

po-tu-storonu-395x600

У Жана Амери неожиданно встретил разрешение метафизического вопроса о смерти. Того самого, который дискутируется бесконечно у бедолаг-христиан и еще больших несчастных – агностиков. Амери был в Освенциме, и там наблюдал сцену, как перед селекцией в газовую камеру барак с заключенными обсуждает и тревожится не из-за неё, а из-за возможной консистенции супа. Метафизика смерти, короче говоря, институционально возможна, пока вы ведете достойное человеческое существование. Лагерь снимает все подобные проблемы –там речь идёт о том, как бы облегчить умирание, так что бояться смерти сил уже не остаётся.

Еще у Амери представлена критика Хайдеггера, которого он называет недобрым алеманнским магом. Когда идешь под крики капо по лагерю, пишет Амери, то бессмысленность утверждений о различии сущего и бытия, становится совершенно очевидной. Нам для этого, — говорит Амери, — не нужно было логического анализа языка и синтаксиса, достаточно было бросить взгляд на вышки и колючую проволоку. Такое вот дополнение к Венскому кружку. Кстати, что бы сказал господин Хайдеггер, окажись он в Освенциме?

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

о различиях

Чем Советский Союз отличался от нацистской Германии? Узники Освенцима в 1942 году смирились со своей судьбой. Мир Освенцима превратился в бесконечную фабрику смерти, где не было ничего кроме СС, голода, изнуряющей работы, уголовников на службе у лагерного начальства и трупов, через которые нужно было перебираться, чтобы утром выйти из барака на работу.

Но где-то была призрачная, исчезающая надежда. Якобы где-то под Сталинградом огромная армия плохо одетых, но вооруженных и злых людей разбила убийц. Якобы это армия будет теперь наступать.

В это особенно никто не верил в Освенциме — никто кроме христиан и марксистов. Первые говорили о милости и воле господней, вторые о неизбежной исторической победе пролетариата. В ночи в бараках Освенцима звучал шепот: «Советский Союз обязательно победит в войне». Это была исполинская призрачная машина, двигающаяся с востока, чтобы уничтожить нацизм — символ того, что за мир и Освенцим не являются синонимами.

Шепот в бараке искупает многое для советского прошлого, в нем есть правда, такая, которую нельзя оспорить.

В лагере на Колыме в то же время сидел Шаламов, до которого постепенно доходили слухи о том, что идет народная война — на которую приглашен весь народ кроме, конечно, таких как сам Шаламов.
На Колыме никто не грезил призрачными армиями, которые сметут лагерное начальство и освободят узников. И в этом тоже состоит различие. У Шаламова не было своего Советского Союза-освободителя. Советский Союз был надеждой для одних и не оставлял никакой надежды другим — это тоже правда.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

о невозможности жить под георгиевской ленточкой

Манифестация на Дворцовой площади

Наша кровавая постколониальная судорога в Европе отличается от всех предыдущих.

Историки будущего напишут, как водится, свои версии событий. Российские и украинские, если эти страны сохранятся на карте, будут встраивать катастрофу 2014-? годов в свои национальные мифы.

Но отличие состоит в том, что все произошедшее хранится в миллионах текстов, фотографий и видео в архиве интернета.
Война в Украине первая европейская война эпохи социальных медиа. Строго говоря, многим казалось, что подобное вообще не возможно — воевать в Европе в эпоху Facebook. Но нет, это случилось.

И вся эта грязь, ненависть, убийства, ложь, пропаганда зафиксированы навсегда, пока существует нынешняя цивилизация. От этого будет не скрыться и нашим детям, они смогут увидеть каждую конвульсию, каждый вопль ярости, каждое «разоблачение шария» и радующихся ему комнатных милитаристов.

Представим себе мгновенный слепок Европы августа 1914 года и миллионы статусов в социальных сетях того времени. Чем занимались наши прапрадеды, как они радовались вставанию с колен и великой славе народного духа. Знаменитые фотографии у Зимнего дворца, военные демонстрации под лозунгом «Государь, веди нас!» — такие демонстрации тогда шли по всей Европе — из нашего будущего выглядят как сгусток слепой человеческой глупости. Пацифистов тогда называли предателями, но именно они в конечном счете оказались самыми разумными из людей. То же будет и теперь.

У нас сейчас нет теперь мировой войны, но есть позорная первая украинская, новая гражданская, вокруг которой собрались орда болельщиков, выкрикивающих боевые лозунги со своих диванов.

Всех, кто кричал военные лозунги в этом году, потомки и историки смогут ткнуть мордой в ваши вонючие статусы. У нас будут очень толстые учебники по истории этой войны и, надеюсь, вы будете перечислены в них поименно. Пацифистами, которые не потребовали свежей крови вместе с вопящей толпой, будут гордиться.

Нынешние российские власти играют в короткую партию чапаева. Их задача состоит в том, чтобы удержатся на плаву и до бесконечности повторять процедуру «сплочения нации» — словно в переполненном лифте с большим перегрузом, ожидая обрыва троса.

Никому из игроков не приходила в голову мысль, что вся российская государственная и воинская символика будет покрыта после этой войны несмываемым позором. Жить под георгиевской ленточкой теперь — значит поддерживать агрессивную войну. Если вы еще не поняли этого, посмотрите снова на демонстрации августа 1914 года.

Нам придется менять флаги, когда этот чапаев закончится.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

опасный философ карл вайцзеккер

В конце войны большая часть немецких физиков, работавших над атомным проектом (Uranprojekt) нацистов, была взята в плен американцами. Американская и британская разведка специально охотилась за этими учеными, среди которых был Вернер Гейзенберг, Отто Ган, Карл Вайцзеккер и другие. Задача американцев состояла в том, чтобы доступ к знаниям об Uransache не получили русские и французы. Монополия на бомбу должна была остаться у англосаксов, тем более что именно они уже обладали к этому моменту работающими атомными технологиями. Ирония момента заключалась в том, что Гейзенберг и компания не догадывались о том, насколько далеко продвинулись американцы в рамках Манхэттенского проекта. Они считали себя носителями уникального знания, представителями передовой, самой лучшей в мире германской науки (в самом деле, если бы не Гитлер, языком знания в XX веке вполне мог бы остаться немецкий). В их глазах им не было равных. Немцы считали себя, соответственно, невероятно ценным приобретением для американцев и готовились о долгих переговорах об условиях сотрудничества. Многие к тому моменту обнаружили в себе пацифистов, и более-менее всем было ясно, что случится с миром, где только одна страна владеет самым совершенным в истории человечества оружием.

j__robert_oppenheimer_by_hirnverbrannt-d4g2okw (1)

Отец бомбы, Роберт Оппенгеймер

Десять немецких физиков были задержаны в рамках операции «Эпсилон» в мае-июне 1945 года и после небольшого, почти туристического путешествия по Европе, включающего в себя посещение Реймского собора, были вывезены в Фарм-Холл, находящийся в Англии, недалеко от Кэмбриджа. Здесь они вели пасторальную жизнь в доме, набитом прослушивающими устройствами. 6 августа радио сообщило о бомбардировке Хиросимы. Первой реакцией немцев было недоверие и даже ирония. Американцы не могли создать атомную бомбу без их помощи, если на это оказалась не способна сама немецкая наука, то значит это было невозможно в принципе. Гейзенберг сначала решил, что американцы взорвали очень тяжелую обычную бомбу, которую они в пропагандистских целях назвали атомной. После новых более подробных сообщений по радио физики начали приходить в себя. Как разработчики самого опасного оружия и ключевой технологии XX века, атомного реактора, они оказались посредственностями. Более того, им нечего предложить американцам, а тем не о чем с ними торговаться. Наступила ночь физиков: взаимные обвинения, рессентимент, сожаления о том, что все могло бы быть иначе, попытки самооправдания, нервные срывы.

Физики, судя по всему, в первую очередь переживали свою некомпетентность, а не жертвы Хиросимы.

german bomb

В 1993 году стенограммы бесед физиков в Фарм-Холле были опубликованы. Документы показывают, как далеко готовы зайти умные люди в попытках придумать удобное объяснение. Вайцзеккер, самый молодой член команды, бывший ассистент Гейзенберга, рассуждал о том, что немцы в действительности никогда и не стремились делать бомбу, но только реактор (Machine), и что физики сознательно саботировали работу над оружием. Уже в 90-е восьмидесятилетний Вайцзеккер признается, что, возможно, это было ложью. В свои тридцать он думал, что появление в руках у ученых такого мощного аргумента как бомба заставило бы Гитлера прислушиваться к их мнению и изменить курс войны. Вайцзеккер мечтал о мирной конференции с французами в Ахене, древней столице Карла Великого. Нет нужды говорить о том, что этот коктейль из теоретической физики, военных технологий и социальной теории оказался неразрешимым и просто бредовым. До немцев никто не сталкивался с проблемой такого рода.

Carl_Friedrich_von_Weizsaecker

Карл Вайцзеккер, мечтавший управлять Гитлером при помощи бомбы

Барон Карл Фридрих фон Вайцзеккер происходил из влиятельной немецкой семьи и был доцентом философии. В двадцать лет он долго не мог выбрать, учиться ли ему на физика и на философа, и в итоге решил двигаться по обоим путям. В начале войны он преподает в «Рейхсуниверситете Страсбурга» — чрезвычайно примечательном, выставочным университете нацистской Германии, открытом в 1941 году в Эльзасе. Там Вайцзеккер трудился под руководством декана Эрнста Анриха, известного историка и национал-социалиста. На соседнем медицинском факультете была собрана крупнейшая коллекция в области расологии — заспиртованные останки, свидетельствующие о дегенартивной природе еврейской расы. Он знаком со всеми ключевыми мыслителями своего поколения и рассуждая о своим сотрудничестве с Гитлером и даже попытками влиять на него, естественно, вспоминает о Хайдеггере. В 1939 году Вайцзеккер, осознав возможность военного применения цепной реакции, т.е. придумав идею бомбы, наносит спешный ночной визит своему другу философу Георгу Пихту. Вместе они формулируют выводы из этого открытия, сделанные вполне в духе аналитической позитивистской традиции ясности:

1) Если атомные бомбы возможны, то кто-то их изготовит.

2) Если бомбы будут изготовлены, то найдется тот, кто их применит.

3) Если дело обстоит так, то перед человечеством стоит выбор: либо оно откажется от института войны, либо уничтожит себя.

Вайцзеккер, которого американцы считали руководителем нацистского ядерного проекта, и который на самом деле им не был, все же легко может претендовать на статус самого опасного доцента философии в истории. Интересно, что, с другой стороны, именно излишняя отстраненность всех лидеров проекта привела к тому, что бомба в итоге не была создана, и немцы находилось очень далеко от решения этой задачи к 1945 году. Команда Гейзенберга и Гана состояла из блестящих теоретиков, имевших мало опыта в экспериментальной физике, промышленных технологиях и административной борьбе за ресурсы. Достаточно сказать, что немецкий ядерный проект курировался министерством образования.

Философы по своей безалаберности спасли мир от нацистской ядерной бомбы. Вспомним, что Гейнезберг тоже интересовался философскими вопросами. Все благодаря респектабельности нашего ремесла в Германии XX века.

Письмо Юргена Хабермаса к 90-летнему юбилею Карла Вайцзеккера.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.