?

Log in

No account? Create an account
inchief

kmartynov


равновесие с небольшой погрешностью


Категория: литература

бумагой и цифрой
inchief
kmartynov

X8xf5C-hKzA

В войне бумажных и электронных книг я придерживаюсь сейчас вынужденного нейтралитета. Диспозиция такая: хотя все разговоры про тепловое ламповое чтение с бумаги в целом полная ерунда, у бумажных книг есть два принципиальных преимущества.

Первое из них довольно очевидное — правильно организованная библиотека (и даже беспорядочная груда книг до некоторой степени) позволяет актуализировать идеи и темы, с которыми вы работаете. Память устроена таким образом, что иногда, размышляя о чем-то, достаточно увидеть обложку книги, которую вы когда-то держали в руках, чтобы появилась новая мысль, либо — новая тема (с этим связано вообще важнейшее понятие serendipity, случайного озарения). В этом смысле физическая библиотека есть ментальная библиотека — держать обложки знакомых книг в поле зрения значит держать и оперировать ими в пространстве идей. Пересматривать свою библиотеку, работать с ней полезно, это знает всякий, кто пожил в мире бумажной информации.

Второе преимущество менее очевидно. Похоже, есть когнитивные аргументы, подкрепленные исследованиями, согласно которым информация из бумажной книги усваивается лучше, сохраняется дольше, и вообще оставляет более яркое впечатление. Никакой ламповости тут нету, просто книга в отличие от файла — трехмерный объект, который имеет цвет, форму, объем, вес, текстуру и запах. И наши мозги млекопитающего, в сущности, реагируют на все эти вещи, а не просто на абстрактный набор символов на белом фоне. Чтобы запомнить, что вы читали, ваш мозг должен ассоциировать прочитанное с конкретным предметом реального мира — именно поэтому детские книги часто запоминаются нам не только благодаря сюжету, но и в конкретном издании. Скорее всего, вы даже помните, какой у вас был букварь — и вовсе не благодаря ценнейшей информации, содержащейся в нем для вас сегодняшнего, а благодаря тому, что это был предмет с конкретными свойствами. В общем, электронные книги затрудняют мозгу его задачу.

Но бумага тоже не панацея. Кроме понятной проблемы — бумажные книги тяжелые и занимают место, и вообще «книги живут вместо меня в моей квартире», есть еще более далеко идущие трудности, которые становятся понятны только сейчас, когда вся информация имеет тенденцию к тому, чтобы быть оцифрованной.

В бумажной книге очень тяжело искать отдельные фрагменты, особенно если прошло много времени с момента, когда вы нашли их в первый раз. И самое чудовищное — часто найти отрывок в Google бывает быстрее, чем в принципе вспоминать, где стоит эта книга на полке. То есть иными словами бумажная библиотека как источник вдохновения значительно лучше, чем бумажная библиотека как справочный и библиографический материал. Не заводить же в самом деле себе картотеку томов, как делали в старину, если есть Google.

Нейтралитет мог бы быть поддержан издателями, если бы бумажные книги продавались бы вместе со своими электронными копиями, но этого коммунизма, видимо, никогда не будет.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


про ошибки юности
inchief
kmartynov

A photo posted by @kmartynov on

Олег Воскобойников напомнил об ошибках юности. Во второй половине 90-х студенты-гуманитарии ожесточенно собирали библиотеки, жертвуя последним.

То есть считалось, что каждый уважающий себя студент философского, например, факультета должен иметь как минимум избранные тома «Философского наследия» издательства «Мысль» и Лосева.

Собирание становилось увлекательным занятием, родом охоты, из сегодняшней перспективы лишенным любого смысла и присущего диким досетевым аборигенам. Сейчас все можно либо найти в сети, либо уж мгновенно заказать в сети у букинистов, а охотиться за книгами в академических целях все равно что охотиться на зайцев, имея под боком бургерочную и стейк-хаус.

В доцифровую же эпоху студенты ради этого архаического дела экономили буквально на всем. Я, например, отказывался от сосисок в тесте и шире — вообще от обедов. Так что к выпуску у меня была личная библиотека в сотни томов, две пары джинсов, один пиджак и обязательных в таких случаях свитер в катышках, уже упоминавшийся ранее в других заметках. И со всем этим богатством я скитался по съемным квартирам, трясясь над «Зеркалом природы» Рорти — у того, верите ли, загнулись странички.

Теперь риторический вопрос. Кто вернет нам деньги, потраченные в те годы на книги? Сколько невыпитых бутылок волшебных напитков, столь ценных и необходимых для цветения юности, мы пожертвовали на этот алтарь?

Как-то у нас был семинар по Шопенгауэру. И я, конечно, купил шесть томов Шопенгаэура, чтобы а) как следует подготовиться и б) покормить библиотеку на века. И молодая преподавательница, любившая надевать короткие юбки с чулками и блузки телесного цвета, из которых, когда она распалялась немецкой классической философией, начинал торчать кружевной лифчик — эта богиня гедонизма, она сказала веско:

— Это в скольких же удовольствиях нужно себе отказать, чтобы купить шесть томов Шопенгауэра?

До сих пор не вполне понимаю, что она имела в виду. Но стратегически, on the long run она, конечно, была права, черт побери.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


диссиденты как ускользающий объект исследований
inchief
kmartynov

vessie-spine_preview

В издательстве Прохоровой вышла книга по истории диссидентского движения в России — французского автора Сесиль Вессье. В который уже раз мы становимся объектом изучения западных авторов, а самостоятельно собственную даже недавнюю историю, участники которой часто еще живы, систематически описывать не умеем и не можем — есть совсем недавний пример в этой же сфере, книга о неформалах во время перестройки Кароль Сигман.

В целом, ясно, что диссидентский опыт в современной России оказывается востребованным. Увы, в пятнадцать лет назад этих стариков можно было списывать как тихих победителей, получивших наконец возможность выезжать из страны и говорить о чем угодно, но теперь ни то, ни другое не гарантировано, а инструменты подавления людей возвращаются в неизменном состоянии. У российских силовиков, думаю, там просто образовалась преемственность — седые деды из 60-х учат молодняк вызывать на «беседы» в ФСБ и предупреждать о серьезности последствий, ставить людей на «сторожевой контроль» и снимать с рейсов в аэропортах, запрещать цитировать Конституцию на митингах в пользу свободы слова — в 1969 году у памятника Маяковского в Москве была разогнана группа людей, певших «Интернационал».

Диссидентское движение, конечно, не является образцом и контекст в действительности сильно поменялся — тогда не было интернета, который нам все еще не отключили, а студенту философского факультета МГУ Эдуарду Кузнецову пришлось после первой отсидки за антисоветскую деятельность пытаться захватить самолет, чтобы выбраться за границу с группой единомышленников. Сейчас пока попроще. Более того, диссиденты были принципиально изолированы от более широких социальных групп в СССР, довольно малочисленны, и замкнуты в себе, что было и их силой и их слабостью. Как писала Людмила Алексеева позднее, если все ваши друзья ездят в Париж, вы не видите ничего особенного в том, чтобы ездить в Париж, а если все ваши друзья сидят в тюрьме, вы не видите ничего особенного, чтобы сидеть в тюрьме.

Советские диссиденты, пожалуй, могли быть названы первой dignity revolution — именно в том аспекте, что оно стало возможным, когда режим смягчился, и появились «стилистические разногласия» с советской властью, а не драка за пайку хлеба. Сейчас очень важный момент, чтобы переосмыслить тот опыт, не пытаясь его копировать — диссиденты аутичны, это видно даже по книге Вессье, которая вдруг сбивается на лексику своих героев, и каждого второго персонажа книги награждает эпитетом «талантливый». В этом смысле мне гораздо больше понравились, например, мемуары Подрабинека, который дает простую картину человеческой жизни в нечеловеческом государстве — жизни поэтому против него. Но системности там нет, это не исследование — даже не такое полупублицистическое как у Вессье, которая все же претендует на охват в том числе тем, связанных, например, с религиозностью и «русской партией».

Главная же особенность нынешней ситуации в России в этом контексте — на государственной службе состоят верные тролли-неокомсомольцы, задача которых прямо издеваться над всей диссидентской риторикой. Подонок, который пишет от лица «Льва Щаранского», сообщит вам популярно, что у нас в счастливой стране просто так в психушку не сажают, равно как и войн с Украиной не развязывают.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

Метки:

никонов
inchief
kmartynov

Кирилл Иванович Никонов любил рассказывать о рае.

— Вот я, допустим, атеист, — яростно говорил Кирилл Иванович, бешено вращая глазами. — Но если бы я мог представить себе рай, то каким бы я его увидел? А?
Пауза. Термос.

— Не знаете? А я вам скажу, каким. Рай — это бесконечное количество времени в моей библиотеке. Бесконечное. Я бы заперся там с концами.
Пауза.

— Но тут вот какое дело, — продолжал Кирилл Иванович еще более яростно, с надрывом, — я-то атеист. Рая нет, да и черт бы с ним. Хуже другое. Времени в библиотеке становится все меньше, понимаете вы?

И переставал вращать глазами.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

Метки:

десять книг 2014 года
inchief
kmartynov

В нынешнем году я писал традиционные «10 книг» для «Новой газеты«, что накладовало определенные обязательства, все-таки федеральная пресса, а не заметка в блог.

Пришлось, в частности, писать короче, и отказаться от формата 10 книг + еще несколько интересных текстов этого года, который раньше меня спасал, когда все не помещалось.

Не поместились, в частности, переписка Ханны Арендт и Мартина Хайдеггера, изданная в Институте Гайдара Валерием Анашвили, формально помеченные 2015 годом, они уже есть в печати, читайте обязательно. Замечательная книга Найла Фергюсона «Цивилизация», посвященная судьбе западного мира. Выдающаяся история мировой торговли от Уильяма Бернстайна («Великолепный обмен»), и еще как минимум несколько книг по новейшей отечественной истории — «Это было навсегда, пока не кончилось» Алексея Юрчака, «Витрины великого эксперимента» Майкла Дэвида-Фокса, — а еще воспоминания дочери Шпета и т.п.. Это все нужно читать обязательно.

Jurchak_cover haid_1_450 tnw296-dovh-filosofa-cover tnw420-tnw296-Fergusson-Civilization-1000 cover David-Fox_Cover

А десятка получилась такой.

tnw296-Genis-Kosmopolit-1000

1. АЛЕКСАНДР ГЕНИС. «КОСМОПОЛИТ. ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ФАНТАЗИИ». М.: CORPUS, 2014

Генис буднично создает великую русскую прозу. Написанные в традиции Довлатова и одновременно Герцена, эти тексты можно использовать как пособие по сборке хорошего вкуса. Что важнее сегодня, книга для нынешней России нежно играет терапевтическую роль. Вместе с Генисом мы обнаруживаем, что мир не заканчивается на границах Ростовской области или Республики Крым. Он большой, яркий, и в нем всем найдется место, а особенно — русским (которые есть почти везде, что в Японии, что среди индейцев). Травелог Гениса тянется не только в пространстве, но и во времени, а в центре повествования всегда остается наша великая Родина. Понятая, однако, не как мир начальников, но как умение вбить гвоздь при помощи русского языка. Когда я пришел работать в «Новую газету», имея в чемодане «Космополита», то с удивлением обнаружил, что добрая половина эссе из этой книги здесь впервые и опубликована.

eburg

2. АЛЕКСЕЙ ИВАНОВ. «ЁБУРГ». М.: РЕДАКЦИЯ ЕЛЕНЫ ШУБИНОЙ, 2014

Модное столичное издание недавно сделало подборку материалов о провинциальной культуре, где через запятую перечислялись, скажем, калмыцкие панки и петербургская поэзия. Культурная жизнь в стране забаррикадировалась внутри Садового кольца; и все, что еще шевелится за этим периметром, — вызывает искреннее удивление: вот и поэты Петербурга — теперь провинциальная экзотика. «Ёбург» Иванова мощное, но одинокое опровержение русского москвоцентризма. Иванов дал провинции голос, рассказав историю советского Свердловска, ставшего главным уральским мегаполисом — Екатеринбургом, поварившись в своем соку в 90-е. В Екатеринбурге есть жизнь, там, к примеру, варят сейчас лучшее в стране пиво. Читать о зарождении жизни надо обязательно. И еще мечтать о том, что другие наши города обретут свои истории.

COVER-Still-grey-2

3. КЭРОЛИН СТИЛ. «ГОЛОДНЫЙ ГОРОД. КАК ЕДА ОПРЕДЕЛЯЕТ НАШУ ЖИЗНЬ». М.: STRELKA PRESS, 2014

Исследование британского архитектора, утверждающее, что города исторически складывались вокруг рыночных площадей, выполнявших сразу две функции: во-первых, там торговали едой, во-вторых, там отправляли политические функции. В эпоху продуктовых санкций читается даже слишком актуально. От греческих полисов Стил ведет свой рассказ к средневековому городу, трудностям Парижа и взлету Лондона (возможно, последний избежал революции потому, что никогда не имел серьезных проблем с подвозом продовольствия). Появление бакалейных лавок и современных кулинарных традиций, вроде английского завтрака, стало возможным после изобретения железной дороги, лавки становятся ровесниками среднего класса. Дальше Стил обращается к расколдовыванию современного супермаркета. Откуда в нем, в самом деле, каждый день берутся продукты? Ну или раньше брались. Стоит обратить внимание и на другие книги серии Strelka Press о городах: они все очень хороши.

morozoff

4. ЕВГЕНИЙ МОРОЗОВ. «ИНТЕРНЕТ КАК ИЛЛЮЗИЯ. ОБРАТНАЯ СТОРОНА СЕТИ».
М.: CORPUS, 2014

Долгожданный перевод на русский язык первой книги молодого американского интеллектуала белорусского происхождения Морозова. Морозов, которому к моменту публикации книги не было еще и 30, является удивительным примером человека, который с одинаковой легкостью может цитировать Пруста и критиковать корпоративную политику Google. «Интернет как иллюзия» — одна из первых развернутых попыток осмыслить перемены, которые произошли в нашей жизни после прихода интернета. В этой книге Морозов обсуждает проблему взаимосвязи цифровых инноваций и власти и показывает, что интернет может быть не только инструментом освободительной революции в духе «арабской весны», но и использоваться тоталитарными правительствами. Выйти в интернет — не значит решить все наши проблемы.

content_DSC02791

5. АЛЕКСАНДР ПАВЛОВ. «ПОСТЫДНОЕ УДОВОЛЬСТВИЕ». М.: ИЗДАТЕЛЬСКИЙ ДОМ НИУ ВШЭ, 2014

Еще один молодой интеллектуал, доцент Высшей школы экономики Александр Павлов подводит итоги и одновременно предлагает глубоко личную апологию для яркого тренда последних лет: обращению интеллектуалов к массовой культуре. Павлов делает страшную и грязную работу за всех нас: смотрит очень плохое кино. А потом рассказывает, какие политические смыслы мы можем из него вычленить. Прежде чем приступать к этому чтению, вы обязательно должны просмотреть все серии американского мультсериала South Park.

1010340620

6. МИРИАМ ДОБСОН. «ХОЛОДНОЕ ЛЕТО ХРУЩЕВА. ВОЗВРАЩЕНЦЫ ИЗ ГУЛАГА, ПРЕСТУПНОСТЬ И ТРУДНАЯ СУДЬБА РЕФОРМ ПОСЛЕ СТАЛИНА». М.: РОСПЭН, 2014

Британский историк написала небольшую книгу о судьбе бывших врагов народа и национал-предателей, возвращающихся в советское общество эпохи «оттепели». Cюжет, знакомый по воспоминаниям бывших заключенных и «Холодному лету 53-го», наконец стал предметом научного изучения. Вообще, серия «История сталинизма», которая в течение многих лет готовится РОСПЭНом, заслуживает гораздо большего внимания в нашем обществе. Быть сталинистом можно в основном из-за плохой информированности.

46_tn3

7. АЛЕКСАНДР КУШНИР. «СЕРГЕЙ КУРЕХИН. БЕЗУМНАЯ МЕХАНИКА РУССКОГО РОКА». М.: БММ, 2013

Первая полноценная биография Сергея Курехина, уникального русского музыканта-виртуоза, композитора, сценографа, затейника и мистификатора. По иллюстрациям и качеству текста не имеет аналогов. Вот сценка: Гребенщиков и Курехин в день смерти Брежнева, под траурные гудки заводов сидят на петербургской крыше и обсуждают Толкиена и Лао-цзы.

book_spec_pic_5812_iconbb

8. ГАЙ СТЭНДИНГ.«ПРЕКАРИАТ: НОВЫЙ ОПАСНЫЙ КЛАСС». М.: АД МАРГИНЕМ, 2014

Экономист Гай Стэндинг ввел одно из самых влиятельных понятий в современном социальном знании. Прекариат — это класс, состоящий из людей, занятых на временной, низкооплачиваемой или не оплачиваемой вовсе работе, не имеющих доступа к медицинской страховке, образованию, карьерному росту и часто не могущих рассчитывать ни на постоянный доход, ни на собственное жилье. Мы легко найдем примеры таких людей вокруг нас, от рабочих-мигрантов до фрилансеров, работающих на сдельной основе в СМИ. Вместе с тем, как старый средний класс отступает во всем мире, а имущественное неравенство растет, прекариата становится все больше. Стэндинг указывает, что общество, состоящее из подобных «временных» людей, подвержено рискам, и жить в нем довольно опасно.

rbc_style_book

9. АСЯ КАЗАНЦЕВА. «КТО БЫ МОГ ПОДУМАТЬ! КАК МОЗГ ЗАСТАВЛЯЕТ ДЕЛАТЬ НАС ГЛУПОСТИ». М.: CORPUS, 2014

Возрождение жанра научно-популярной литературы, написанной на русском языке. Хороших книг в таком духе в последнее время выходит немало, но и на этом фоне текст недавней выпускницы биофака СПбГУ и научного журналиста Казанцевой выделяется. Резюме здесь такое: с тех пор, как мы окончили школу, биология узнала много нового о человеке. И позволяет убедительно объяснять, почему нам, к примеру, нравится объедаться, даже когда это вредно. Или что чувствует влюбленная женщина. Или генетическую природу депрессии. И во всем, конечно, виноват мозг.

Nefory_Perestroika_450-1

10. КАРОЛЬ СИГМАН. «ПОЛИТИЧЕСКИЕ КЛУБЫ И ПЕРЕСТРОЙКА В РОССИИ. ОППОЗИЦИЯ БЕЗ ДИССИДЕНТСТВА». М.: НЛО, 2014

Еще одна актуальная для текущего момента книга. Французский исследователь Кароль Сигман анализирует феномен неформальных политических клубов, созданных в ходе перестройки и ставших первым в СССР полулегальным пространством конкурентной политики. Осмысление этого опыта возвращает нас к вопросу о формировании широкой оппозиционной коалиции, направленной на демократизацию России. Кажется, в 2014 году нам есть чему поучиться у людей из 1987-го. Читать особенно поучительно, потому что большинство героев книги, вроде Вячеслава Игрунова, Павла Кудюкина или Анатолия Чубайса, здравствуют, и при желании от них можно требовать разъяснений. Как это вы дожили до победы, а?..

Предыдущие десятки:

Десять книг 2013 года: от «Внутренней колонизации» и сексуальных перверсий Мишеля Фуко до теории столиц и больших данных

Десять книг 2012 года: от фильтров в сети и биографии Лимонова до истории академической музыки и Ричарда Докинза

Десять книг 2011 года: биографии «Единой России» и Джойса до эволюции человека и медиатории

Десять книг 2010 года: проектирование нации и теории заговора

Десять книг 2009 года: «Правый руль» Василия Авченко, Джаред Даймонд и «Черный лебедь»

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

Метки:

жижек всё
inchief
kmartynov

t2quKyzfQ1U

Жижека за последние годы на русском языке издали страшное количество, это коммерческий товар. В отличие, кстати, от скучной академической философии, которая остается чаще непереведенной и неизвестной местным мыслителям (спроса в Москве со стороны шибко умных хватает только на Жижека). Каждый следующий том становился событием. Я видел, как на одном книжном фестивале на стенде издательства “Европа” висело объявление “В продаже имеется свежий Жижек”. Я представлял, как знакомый продавец вылавливает свежего Жижека из цистерны большим сачком и отдает на вес людям. И вот все это стухло.

Это стало ясно, когда очередного Жижека издали в Екатеринбурге в издательстве “Гонзо”. Речь идет о сборнике статей под заголовком “Киногид извращенца”, одноименном с соответствующим фильмом. Здесь Жижек делает все то же самое, что и раньше, и также хорошо. Но это не имеет никакого значения, потому что каждый теперь сам себе Жижек. Жижек научил нас препарировать массовую культуру, имея в качестве скальпеля Маркса, в качестве зажима Гегеля и в качестве тампона Фрейда. Этот Жижек больше не нужен.

В книге есть несколько новых статей, например, заметка Жижека о Тарковском, но проблема в том, что каждый может сесть, и написать несколько эссе на тему “Что бы Жижек наш сказал о Тарковском”, и не окажется совершенно уж не прав. Сбылась мечта аналитических философов — о создании робота-Спиршейка, который пишет пьесу “Спамлет”, которая ничем не хуже “Гамлета”, как мы его знаем, даже если чуть другая.

И получается, что главный текст в “Киногиде извращенца” написан не Жижеком, а доцентом факультета философии НИУ ВШЭ Александром Павловым. Павлов поступил с Жижеком как Михайлов с Хайдеггером. Рассказал о его первой книге, показал, как Жижек вырос, как у него отросли рефлексивные ручки, клешни и усики, как он был, наконец, признан сообществом в качестве авторитетного киноведа. Существуют, поясняет Павлов, уже и журналы по жижековедению. И все статьи написаны, все кофе-брейки на конференциях проведены.

Жижек всё // The Vyshka

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


техноненависть или как полюбить сейфы
inchief
kmartynov

img_20140506_165929-1050x953

- Такой вещи как интернет просто не существует, — говорит молодой человек в очках, развалившийся на диване. Это не очередной провинциальный гуру, а, наоборот, респектабельный и в меру популярный американский журналист Евгений Морозов, выходец из Белоруссии, который к тридцати годам сделал себе отменную карьеру публичного интеллектуала — история сама по себе достаточно захватывающая.

Обе книги Морозова не переведены на русский язык. Я наводил справки: некоторые российские издатели выкупили на них права, но пока ничего не опубликовали. А время, между тем, тут летит быстро: никто не знает, какие войны новых луддитов с солюционистами развернутся завтра. Поэтому очень здорово, что первая публикация Морозова в России все-таки состоялась усилиями партизанского анархического издательства Common place, сотрудничающего с легендарным магазином “Фаланстер”.

“Техноненависть” составлена из 11 статей Морозова, опубликованных в последние годы в ведущих американских изданиях, редакторского послесловия и рецензии Дмитрия Ракина, опубликованного год назад на моем сайте mnenia.ru. В целом как раз то, что нужно современному читателю: формат фаст-ридинга высокой умственной емкости. Первая статья тут, к примеру, посвящена тому, как мы проследуем в обратном пути по сравнению с Буддой Гаутамой, в цифровой дворец улучшенной реальности, где умные очки или контактные линзы будут ретушировать для нас в реальном времени все некрасивое в окружающей городской среде (например, бомжей). В сборник вошла и моя любимая статья Морозова “Смерть киберфланера”, рассказывающая об изменениях нашего отношения к интернету по аналогии с судьбой фланера — одинокого городского наблюдателя, появившегося и погибшего в позапрошлом веке.

Повсеместная рационализация жизни города превратила фланерство в подпольное увлечение, вынудив многих его подвижников предаться “внутреннему фланерству”, вершину которого представляло добровольное отшельничество Марселя Пруста, закрывшегося в своей комнате, обитой пробковым деревом для лучшей звукоизоляции”.

Морозов, несмотря на свой скепсис в отношении интернета, ведет весьма примечательный твиттер, в котором он шутит, например, про Эрика Шмидта (Google) и Карла Шмитта (политическая философия, Третий Рейх). Я знаю только один похожий проект: компанию Морозову составляет филолог-германист Эрик Яросински, более известный как @NeinQuarterly (читайте заметку о Яросински в The New Yorker, это, кстати, еще и интересный пример рефлексии традиционного СМИ о новых медийных форматах) . Вместе они одно время устраивали у меня в ленте настоящий карнавал на тему критической теории, философии языка и теории интернета, но в последнее время Морозов реже появляется в социальных сетях.

The Вышка

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


выживут только хипстеры (и идиоты)
inchief
kmartynov

only-lovers-left-alive-tom-hiddleston-tilda-swinton

Джим Джармуш снимает безвкусицу. Трудно понять, как давно он начал этим заниматься. Но фильм «Выживут только любовники» про трансконтинентальную пару аристократических вампиров выглядит явным анахронизмом. Невероятно убогий сюжет, чудовищные представления Джармуша о производстве культуры и ее вершинах, отвратительный политический смысл, и разве что фирменные джармушевские звуковые ритмические картинки, разве что виды Танжера в ночи — в плюсах кроме этих двух вещей в больше записать нечего.

Истории, как таковой нет. Мы видим фрагмент долгой, многовековой жизни пары вампиров по имени Адам и Ева (безвкусица №1). Они занимаются творчеством, ценят красоту и презирают людей, которых они называют зомби. Большая часть культурной истории человечества, начиная от пьес Шекспира и заканчивая квартетами Шуберта были сделаны именно ими, но чтобы не светиться они всегда уходили в тень, оставляя славу людям. Их дни (точнее, ночи) проходят в поисках свежей крови (которая теперь, конечно, покупается за кэш в больницах), тоске, сомнениях и музицировании. Более нелепых существ себе трудно представить. Единственный просвет во всем этом — попытка Джармуша иронизировать через фигуру сестры Евы, которую по всей логике должны были звать Лилит, но зовут как бы Ева-2, Эйва.

Джармуш разоблачает себя как человек, чьи представления о культуре сводятся к романтическим мифам об одиноких творцах, возвышающихся над толпой. Их список словно взят режиссером из книги рекордов Гиннесса — тут кроме Шекспира еще Байрон, Эйнштейн и вездесущий Тесла. Музыка этих великих творцов — вампиров — представляет из себя психоделический рок 70-х годов. Ей богу, когда Джармуш снимал свои первые фильмы тридцать лет назад, он был намного современен с подчеркнуто анахронистичным саундтреком из Чарли Паркера. «Ах милый, какую гениальную музыку ты пишешь», — комментирует невнятный саунд Адама, выглядещего унылая рок-звезда, его подруга. Как Джармуш и его зрители не знают в науке никого кроме голливудской звезды Теслы, так и в музыке они не имеют никаких идей, о том как на самом деле развивалась музыка в XX веке и что там, условно говоря, кроме группы Can были еще другие направления. Как бы более сложные и влиятельные. Когда Аллен в «Полночи в Париже» делал очень похожие вещи с культурной памятью, заселяя пространство мифологического Парижа прошлого гротескно мужественным Хемингуэем и патетическим Сальвадором Дали, у него это выходило очень элегантно и смешно. Джармуш так не умеет, увы.

В политическом смысле отвратительна фигура аристократов, сосущих кровь, вокруг которых словно декорации перемещаются несколько простолюдинов. Единственный тип отношений знати и зомби сводится к тому, чтобы достать из кармана халата пачку денег и оплатить очередную нелепую услугу. Зрителям настойчиво предлагают эту картинку, и несмотря на всю иронию к этому привыкаешь. Вот так, мы исключительные личности стоим на вершине мира и плюем на плебеев, которые копошатся у наших ног, слепые к красоте и голодные. В более конкретном смысле этот жест Джармуша указывает на две вещи: во-первых, хипстеры никогда не умрут, даже если станут совсем дряхлыми, старенькими и смешными, пузатыми лысыми стариканами на мопедах со смузи в руке, во-вторых, хипстерам по-прежнему достаточно будет читать какой-нибудь журнал-путеводитель вроде «Афиши» для того, чтобы иметь полную картину мира, у них будет любимый режиссер (сами знаете кто), мнение о литературе, представление о научном знании, кое-какие политические убеждения и навык по выбору короткого кителя с подкладкой на апрельскую погоду в супермаркете «Цветной». Короче, Джармуш сыграл в дешевую игру, предложив отвести дураков за руку в культурку, напевая «ты и так все знаешь, это очень легко!». Думаю, фильм будет прекрасно воспринят целевой аудиторией — небольшой, но стойкой в своей деревянности.

16690_600

Актерский состав, на который я обычно не обращаю внимания, тут частично снимался параллельно в Snowpiercer Пона Чжун Хо, и у меня теперь есть дополнительный аргумент к тому, что как раз Snowpircer — это шедевр, несмотря на все претензии к нему, в частности, несмотря и пасторальный финал. Тильда Суинтон, сыгравшая в Snowpiercer самого харизматичного, ярчайшего персонажа — министра, у Джармуша была переупакована в типичную джармушевскую женщину, фриковатую, но стерильную. Примерно то же самое можно сказать про Джона Херта, который в Snowpiercer был старым и точным инвалидом, вождем восстания, а у Джармуша превратился — совершенно с теми же интонациями и гримом — в скучного ворчащего старика, учителя жизни по имени Кит Марлоу. Да, да того самого, конечно, которого многие считают «настоящим Шекспиром», как же иначе.

Действия фильма проходит в ночном Детройте, на фоне его ампирных развалин, и Джармуш сам напоминает этот Детройт. Город как бы есть, в нем что-то происходит, но уже нет никакой жизни. Герои «Выживут только любовники» это обсуждают, и приходят к выводу, что люди однажды сюда вернуться. Джармуш остался режиссером 90-х. В сегодняшнем дне он ходячий архив собственных клише, бессильных попыток высечь на экране магию.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

Метки:

маленькие репрессии и большие данные: десять книг-2013
inchief
kmartynov

В 2013 году в России окончательно и официально победили славянофилы, а значит вновь модными стали дискуссии о судьбах родины. Правда, говорить об этом душераздирающем предмете принято, пользуясь языком колониальных исследований и конструктивизма, так что из славянофильской затеи выходит какая-то каша. Другие интересные темы этого книжного года: маленькие пока репрессии и большие данные, современное искусство и женщины, чтение и Фуко.

Etkind_cover_1 (1)

1. Александр Эткинд “Внутренняя колонизация. Имперский опыт России”. М., “Новое литературное обозрение”, 2013.

Главная, по всем оценкам, книга на русском языке, изданная в этом году. Александр Эткинд — литературовед и историк, профессор Кэмбриджского университета, — в 90-ые прославился легендарным “Хлыстом”, исследованием, посвященным влиянию религиозных сект на русскую революцию. “Внутренняя колонизация” расширяет тему. Теперь перед нами, по сути, пример классической русской философии, главным и единственным предметом которой всегда выступала сама Россия. Эткинд пишет парадоксальную, яркую, провоцирующую дискуссии литературоцентричную историю Отечества. Россия представлена в качестве аномальной метрополии-колонии, обращенной внутрь себя, которая в то же время повторяет модели других колониальных империй. В качестве колонистов выступали дворяне или немцы, которыми Екатерина заселяла Поволжье. В качестве колонизируемых аборигенов — русские крестьяне. Интеллигенция и власть связаны в империи тесными узами, писатели и поэты не противопоставлены чиновникам, а чаще являются одними и теми же лицами. Нефтяное проклятие появилась у нас задолго до XX века — в средние века в Новгородском и Московском государствах в качестве эквивалента нефти выступали соболиные и беличьи шкурки. Экономика, основнная на их экспорте рухнула вместе с широким распространением в Западной Европе дешевых шерстяных тканей (сланцевого газа?). Эткинда нужно читать обязательно, даже если в итоге вы получите негативный опыт. Изучать историю как литературный текст у нас все еще непривычно, мы по-эссенциалистки преданы вечной России, существующей до всяких текстов. Но “Внутренняя колонизация” дает нам новый язык для того, чтобы ставить вопросы о нашем настоящем и будущем. Как возможна деколонизация в России? Ведь гомогенизация империи в логике национального государства оборачивается в XX веке большой кровью, подчеркивает автор. Вот какую проблему придется решать, как говорится, уже следующему поколению россиян. Есть ли у нас для этого достаточный интеллектуальный потенциал, готовы ли мы превратиться из объекта исторической логики России в субъект — вопрос открытый. Ведь в конце концов книга Эткинда была написана и опубликована впервые на английском языке, как и другие ключевые исследования о Восточной Европе в последние десятилетия.

2. Родрик Брейтвейт “Афган: русские на войне”. М., Corpus, 2013.

Оммаж русским солдатам, погибшим на южных границах умирающей советской империи. Постыдная правда об отечественной гуманитарной науке и нашем обществе состоит в том — я говорил об этом много раз — что почти за четверть века, прошедшие с момента окончания войны в Афганистане в России не написано ни одного полноценного исследования об этой важнейшей теме. Все, что у нас есть — это истории отдельных ветеранов, публицистика в стиле “Цинковых мальчиков” Светланы Алексиевич и попытка военно-тактического анализа хода войны от генерала Бориса Громова. Почему Союз вел ту войну, как это повлияло на советское общество, к каким результатам привела интернациональная помощь братскому афганскому народу — об этом российские историки молчат, а российская публика вынуждена ориентироваться в это материале по Википедии. Невозможно представить себе, чтобы американцы так относились к войне во Вьетнаме. Публикация книги британца Родрика Брейтвейта на русском в этом смысле событие не рядовое. Написанная с явной симпатией к советским воинам, эта книга дает ответы на многие вопросы, касающиеся и нашего сегодняшнего дня. Показательна, например, история вступления СССР в войну: в результате борьбы двух фракций в Политбюро было принято во многом случайное решение, которое затем стало одним из важных факторов распада Союза. Или более интересная деталь: рыночной экономике и коммерции советские граждане начали массово учиться впервые именно в Кабуле, где можно было обменивать солярку на видеомагнитофоны и косметику. За десять лет в 40 армии успели отслужить многие тысячи будущих членов кооперативного движения; так, войдя в Афганистан, СССР сделал шаг к дикому капитализму.

3. Вадим Россман “Столицы: их многообразие, закономерности развития и перемещения”. М., Издательство Института Гайдара, 2013.

Вадим Россман — российский философ, много лет работающий в различных зарубежных университетах, в том числе в США и Юго-Восточной Азии — придумал новую науку, теорию столиц. Мы занимаемся изучением государств и городов, но рассматриваем столицы как нечто непримечательное и само собой разумеющееся. В то же время именно столицы чаще всего ассоциируются у людей со своими странами (“Париж — это Франция”), именно в них сосредоточена административная и экономическая элита, принимаются важнейшие решения. В этом и состоит главная роль столицы — они есть символ своей нации, говорит Россман, и именно поэтому национальное строительство так часто связано с созданием новой столицы, как об этом свидетельствуют примеры США, Австралии, ЮАР и других стран. Обо всем этом теперь есть фундаментальный труд, В нынешнем году у Россмана вышло сразу две книги на русском языке. Вторая, “В поисках Четвертого Рима”, изданная в Высшей школе экономики, посвящена российским дискуссиям о переносе столицы — то есть теме, которой мы все любим с большим энтузиазмом обсуждать (я, например, давно мечтаю о Великой Тихоокеанской России со столицей во Владивостоке). И вот теперь всему этому дали научное обоснование. Очень интересно, конечно, подумать о том, почему у советской власти хватило сил и энтузиазма только на то, чтобы вернуться в древнюю столицу московских царей и сделать своей резиденцией средневековую крепость. Почему у российских властей после 1991 года даже в мыслях не было создавать новую столицу, как со всем этим связан “совок” и что все это означает для нашего будущего.

4. Наоми Вульф “Миф о красоте. Стереотипы против женщин” М., Альпина нон-фикшн, 2013.

Шумная и немного ностальгическая книга поп-феминизма, изданная в США в 1991 году, наконец переведена и в России. Идея Вульф проста: женщина, от которой требуют в любых обстоятельствах “выглядеть хорошо”, подвергается патриархальной эксплуатации в качестве сексуального объекта. Написано это лучше, чем можно подумать на первый взгляд, “Миф о красоте”, хотя и полный повторов, читается на одном дыхании. Под огнем критики Вульф оказываются боссы-сексисты и офисная культура, заставляющая мужчин надевать строгую униформу, а для женщин допускающая легкомысленные блузки и платья; женские журналы, учащие не грешить после 18 часов со своими холодильниками и рекламирующие кремы для кожи, которые якобы работают “на молекулярном уровне”; порнография, которая популяризует эротическое и “красивое” насилие над женщинами и заставляет мужчин сравнивать своих партнерш с моделями, прошедшими через фотошоп; и пластические хирурги, уверяющие, что женский путь к успеху лежит через идеальную форму носа. На Западе Вульф вызвала огромную дискуссию и целое социальное движение, требующее отказаться от представлений о том, что женщина должна подвергать себя пыткам только ради того, чтобы остановить естественный процесс старения и выглядеть как та идеальная красотка с обложки. В России общество, кажется, все еще вообще не видит в этом проблемы. И миллионы женщин в этот момент занимаются тем, что наносят на лицо боевую раскраску, чтобы выйти на ритуальную охоту. Забавно, что в новом предисловии к книге, написанном в начале “нулевых”, Вульф жалуется, что миф о красоте теперь распространился и на мужчин. Отцы семейств, сидящие перед телевизором, вдруг начали беспокоиться о своих животиках, с которыми они раньше прекрасно уживались.

5. Джеймс Миллер “Страсти Мишеля Фуко”. Екатеринбург., Кабинетный ученый, 2013.

За последние несколько лет на русском языке вышло сразу три биографии Мишеля Фуко. Это, видимо, рекорд, как для философа, так и вообще для публичной фигуры, умершей тридцать лет назад. Интерес к Фуко в России огромен, и пишут о нем сегодня очень много. Видимо, этот мыслитель, провокатор, интеллектуальный революционер и основатель “Группы информации о тюрьмах” сообщает нам нечто важное о нашей собственной судьбе. Первой в серии ЖЗЛ была опубликована академическая биография за авторством Дидье Эрибона, которая дает портрет Фуко на фоне университета, перед нами предстает ученый, исследователь и блестящий лектор, ученик великих французов Дюмезиля или Мерло-Понти. Эрибон сознательно дистанцируется от скандалов, связанных с именем Фуко. Стратегия второй биографии, написанной товарищем Фуко Полем Веном, заключается в том, чтобы дать максимально рельефный интеллектуальный портрет мыслителя, в том числе на основе личных дискуссий автора с героем. Джеймс Миллер же идет в самую гущу скандала и, говоря о мышлении Фуко, предпочитает не игнорировать его гомосексуальность и приверженность садомазохизму. Девиантное сексуальное поведение становится у Миллера не темной и постыдной изнанкой жизни великого ученого, которое нуждается в умолчании, а частью жизненного опыта Фуко и его сознательным выбором, отчасти — источником и методом построения его философии. Как-то раз один французский психоаналитики хорошо проиллюстрировал эту идею, начав свою российскую лекцию о Фуко со следующей фразы: “Как-то раз лежим мы в постели с Гваттари”.

6. Виктор Майер-Шенбергер, Кеннет Кукьер “Большие данные. Революция, которая изменит то, как мы живем, работаем и мыслим”. М., “Манн, Иванов и Фербер”, 2014.

Оперативно изданная свежая книга, объясняющая публике главную фишку последних пары лет — Big Data. Дешевые вычисления сделали возможным загружать в компьютеры гигантские массивы информации и создавать математические модели, которые ищут в этой информации скрытые закономерности. Big Data уже сегодня используется везде: на фондовых рынках, при приеме на работу, при оценке рисков международной политики, при выдаче кредитов, в спорте, в маркетинге и так далее. Дальше данных будет еще больше, модели их обработки будут совершенствоваться, и все это будет еще сильнее влиять на нашу жизнь. Собственно, если вы озабочены сменой профессии, то к этой истории стоит присмотреться особенно внимательно. А остальным нужно просто держать нос по ветру. Что Big Data готовит нам? На что будет похож мир, полный необычных корреляций? Пример: установлено, что перед ураганами в магазинах “Wal Mart” в семь раз лучше продается печенье “Поп-тартс”. Майер-Шенбергер и Кукьер считают, что человечество, научившее свои машины открывать подобные взаимосвязи, ждет лучшее будущее, они оптимисты.

7. Франческо Бонами “Я тоже так могу! Почему современное искусство все-таки искусство”. М., V-A-C Press, 2013.

Короткая просветительская книжка, вышедшая в России в тот момент, когда в ней здесь была острая потребность. Вместо того, чтобы спорить с критиками современного искусства, Бонами рассказывает его историю, начиная с Дюшана и Поллока, и объясняет, что именно они делали. Принципы существования искусства в мире инфляции красоты и перепроизводства впечатлений просты. Нужно, во-первых, делать что-то первым, придумать идею, которую прежде никто не воплощал в жизнь (на этом построена и логика русского авангарда, развернутая к “Черному квадрату”, и ready-made). Во-вторых, то, что вы сделали должно вызывать эмоциональную реакцию, вести зрителя и участника вашего искусства к остранению и катарсису. Наконец, искусство не может быть связано с насилием — в этом отличие акций Pussy Riot от мрачных фантазий авторов сериала Black Mirror о художнике-террористе.

8. Александр Генис “Уроки чтения. Камасутра книжника”. М., АСТ, 2013.

Сборник эссе о книгах и чтении за авторством критика и культуролога Александра Гениса, которые он публиковал в “Новой газете”. Написано местами банально, местами близко к гениальности. Как, например, в том месте, где Генис рассуждает о том, что каждый писатель требует особой техники чтения, и вот конкретно Гоголя нужно читать вдумчиво и медленно как контракт — и все равно Гоголь тебя надует. Очень здорово, что Генис не вошел в компанию грустных культурных консерваторов вроде композитора Владимира Мартынова, оплакивающих смерть чтения и литературы. Вместо этого у автора “Камасутры книжника” можно найти очень актуальные идеи — например о том, что очень хорошие сериалы заменят большие романы в качестве длинных историй, потребность в которых никуда не делась (кто сказал “Breaking Bad”?). Ужас генисовской камасутры в том, как ее издали в АСТ. С аляповатой обложкой, выполненной каким-то художником-внештатником на удаленке, на грязно-коричневой тонкой бумаге — на такой печатались в прежние годы самые дешевые местные газетки, с убогими шрифтами. Что ж, сексуальная жизнь книг в России напоминает отечественную же унылую порнографию. Чем брать в руки такую “Камасутру”, лучше уж читать первоисточник, сайт “Новой газеты”, на айпаде.

9. Уильям Зинсер “Как писать хорошо. Классическое руководство по созданию нехудожественных текстов” М., Альпина Паблишер, 2013.

В нынешнем мире почти все люди писатели, специализирующиеся на жанре нон-фикшн. Если вы не пишете отчетов на работе, то уж точно желаете делиться наблюдениями о жизни свого кота в Facebook. Совместными усилиями мы производим гигантское количество текстов, и большинство из них никуда не годится. Поэтому пособие Зинсера, десятки раз переизданное в США, теперь касается не только профессиональных писателей и журналистов, оно предназначено всем. Среди подобных how-to книг “Как писать хорошо” резко выделяется. Она короткая, написанная по делу, содержит конкретные рекомендации и примеры и — что удивительно! — легко читается. То есть текст выполняет те самые задачи, которые в нем обсуждаются. У Зинсера есть, правда, одна проблема: он написал очень репрессивную вещь, пример настоящего стилистического сталинизма. Прочитав эти рекомендации, вы рискуете осознать все слабости своих текстов и вообще ничего не писать, даже про котов. Но все равно горячо рекомендую попытаться и сделать наш мир чуть менее уродливым.

10. Ниал Фергюсон “Империя. Чем современный мир обязан Британии” М., Corpus, 2013.

По обыкновению блестящий Фергюсон дополняет рефлексию об имперском опыте рассуждением о наследии Британской империи в мире. В противовес post-colonial studies Фергюсон проводит ревизию этого самого агрессивного государства в мировой истории, и приходит к выводу, что либерализм, прогресс и права человека часто приходили в самые отдаленные уголки земного шара вместе с британскими штыками. Глобализация, уничтожающей старый мир, патриархальное угнетение, ксенофобию и религиозные предрассудки, воспетая Марксом в “Манифесте коммунистической партии”, заставила мир говорить по-английски. Текстом Фергюсона, как обычно, остались недовольны все. Специалисты искали фактические ошибки, социалисты сразу разоблачили это оправдание империализма, критики загнивающего запада сказали, что в бассейне Конго было хорошо и без британских пароходов и мужчин в пробковых шлемах. Но читать это очень увлекательно, и, само собой, напрашиваются триумфальные параллели с Римской империей и ее следе в истории Запада, а также скорее грустные параллели с прошлым и будущем имперской России.

Предыдущие серии:

Десять книг 2012 года.

Десять плюс одна лучшие книги 2011 года.

Десять книг 2010 года.

Десять с половиной книг 2009 года.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


шелдон как утопия
inchief
kmartynov

За что мы любим сериал «Теория Большого взрыва»? Я сегодня придумал еще один ответ на этот вопрос.

Big Bang Theory — это целая коллекция утопий.

Повод для того, чтобы мечтать о прекрасном будущем, глубокая и грустная сказка.

Первая утопия тут — космос. Говард Воловиц летит на орбиту на старом советском корабле «Союз», от безысходности преодолевая страх. Это, конечно, последний человек на планете, который должен был лететь туда, и вот он, несмотря ни на что, шагает прочь из колыбели-Земли. Значит, нам туда дорога.

Вторая утопия — мечта о прогрессе, демонстрация перманентной радости научного открытия. Мы физики и, следовательно, знаем вселенную и все, что находится в ней. Быть умным очень круто, особенно если у тебя есть при этом винтажные комиксы и видеоигры. Другие люди завидуют тому, какой ты просвещенный индивид, имеющий мужество пользоваться собственным разумом. Подтягиваются до твоего уровня. Помните, как Шелдон объяснял Пенни физику? В Древней Греции стоял теплый летний вечер…

Третья утопия — это наше постчеловеческое будущее, воплощенное в Шелдоне. Я уже писал о том, что дальнейшее развитие нашей цивилизации будет связано с Шелдоном Купером, сделавшим первый шаг к практическому становлению в качестве киборга. Это люди, которые разорят психоаналитиков и сделают множество научных открытий.

Наконец, самое главное. «Теория Большого взрыва» — это история о «Винни-Пухе» для взрослых. Помните, как заканчивается сказка Милна?

И они пошли. Но куда бы они ни пришли, и что бы ни случилось с ними по дороге,— здесь, в Зачарованном Месте на вершине холма в Лесу, маленький мальчик будет всегда, всегда играть со своим медвежонком.

Студенческие ситкомы наводят на грустные размышления. Мы знаем, что университет и молодость закончится, и «Елен и ее ребята» окажутся на разных концах земли. Но с Шелдоном история совсем другая.

Они живут в бытовом коммунизме Калтеха, не зная страха и забот, и будут жить так всегда. Что бы не случилось, Леонард Хофштадтер останется соседом Шелдона Купера в вечности.

Короче, это сказка про то, как люди совместно противостоят времени. Героям за тридцатник, и пора бы им уже остепениться. Но нет, что там у нас по четвергам? Мы заказываем тайскую пищу и смотрим «Стартрек».

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


ты только все, пожалуйста, запомни, товарищ каммингз
inchief
kmartynov

cummings

Э.Э. Каммингс и Россия. Приключения нетоварища Кемминкза в Стране советов. Издательство Европейского университета в СПб., 2013.

Главная книжная новинка осени — для меня просто какая-то фантастика — это издание в Петербурге травелога «Эйми, или Я Есмь», написанного классиком американского авангарда Э.Э. Каммингзом в ходе его путешествия в СССР в 1931 году.

Это почти такая же фантастика, как история про тайное путешествие в СССР Витгенштейна в 1935 году, от которого в его записных книжках осталась запись «ул. Большие Кошки» и номер телефона.

Как видно, до Второй мировой войны в столицу революции приезжали многие интеллектуалы, только некоторым СССР нравился, а другим — не очень. Каммингз относится к числу радикальнейших критиков Марксландии, которую он называет Нежизнь, Смрад, она представляется ему вывернутым наизнанку порядком вещей. Очевидно, порядком, вывернутым не в ту сторону — не о том мечтал революционер языка Каммингз.

Соответственно, о путешествии товарища Каммингза нам ничего не рассказывали, да и самого товарища в курсе литературы старались особенно не упоминать. И вот теперь, в 2013 году товарищ возвращается в Россию. Путь был неблизкий, надо полагать.

Каммингз один из ключевых авторов американского авангарда. Я узнал и полюбил его из современных экспериментов в сфере поэзии и музыки — лирику Каммингза использует на одной из своих пластинок швейцарская певица Сьюзан Эббьюэль.

somewhere i have never travelled,gladly beyond from A Lover's Songbook on Vimeo.

Но наследие Каммингза и его значение для современного английского языка неизмеримо шире.

this isn’t happiness by e.e. cummings

Книга прекрасно издана и дает чрезвычайно широкий портрет путешествия в его контексте — здесь упомянуты герои русского авангарда, в том числе забытые и уничтоженные, такие как Сергей Третьяков с его поэмой «Рычи, Китай!», они представлены в связи с классиками европейского модернизма, Джойсом, Паундом.

Мне трудно себе представить, какую работу нужно было проделать, чтобы перевести небольшой текст Каммингза на русский язык — это все равно, что переводить Хлебникова, скажем, на английский.

Как он пишет, можно увидеть здесь, я сфотографировал на ходу, за чтением — это относительно простое и беззлобное место.

Мир лучше видеть в полных красках, русскую революцию и ее крах, вываленные в перьях американской авангардной речи. В 1931 году Каммингз приехал поездом как раз к полному разгрому революции (кто-то скажет, к ее беспросветному торжеству) и никого не гладил здесь по головке.

Жестокий ответ на все советские тексты об Америке того времени, Маяковского, Ильфа и Петрова.

А 28 ноября эту книгу будут обсуждать в Фаланстере.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


ремарк, учебник пития
inchief
kmartynov

sovremennik

Поспорили мы тут с Бударагиным о том, можно ли нынешнюю популярность Ремарка в России считать побочным продуктом советского книгоиздания.

Мне кажется, что в таком тезисе вполне есть смысл. И я с цифрами в руках пытался это доказывать, ссылаясь, например, на то, что на русском языке почти в десять раз больше страниц о Ремарке в интернете, чем на немецком — 2 млн против 240 тысяч.

Данные по продажам у нас редко раскрываются, но ясно, что Ремарк в России постоянно держится в списке Топ-100 авторов по книжным магазинам и скачиваниям с сайтов. А на американском Amazon он в 4-й тысяче романистов.

Словом, там где в России есть фигура суперизвестного и крайне актуального писателя Ремарка, там в мире — один из классиков беллетристики двадцатого века и не более того. Рядовой, в общем-то, таких не один десяток.

Думаю, за этим скрывается любопытное качественное различие.

На Западе Ремарк — прежде всего антивоенный автор, написавший «На Западном фронте без перемен». Он где-то там в списке пацифистов после Хемингуэя и Воннегута. Часто ли мы вспоминаем антивоенные тексты не в публицистических и не в дидактических целях?

Зато в России Ремарк есть нечто совсем другое. Его главный роман у нас — «Три товарища», и учит он патетике чувств, развитию вкуса к жизни. Женщин предъявляет фентезийный образец мужчины, готового на смертельную и безукоризненную любовь к туберкулезной больной Пат. Мужчинам показывает образец литературной дружбы, той, что крепче любви.

И все хотят мчаться на винтажном спорткаре в горный пансионат навстречу истинным чувстам. Да.

Но главное, конечно, «Три товарища» — это русская школа культурного алкоголизма. Именно по этому тексту мы учились пить, в особенности — ром, и мечтали о совсем уж неведомом кальвадосе. Ценнейший источник, передаваемый из поколения в поколение. Настольная книга.

P.S. На иллюстрации, кстати, сцена из постановки «Трех товарищей» в «Современнике», из которой видно до чего же это в сущности чудовищная пошлятина и волчек. В театре эту Духовность, как я понимаю, ставят исключительно в России.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


как хипстеры и урбанисты отправили детройт в ад
inchief
kmartynov

Разглядывать руины – одно из любимых развлечений пользователей сети. Мертвые города, еще недавно полные амбиций и человеческих голосов, действуют на нас завораживающе. Сидя за компьютерами в своих многолюдных районах, мы возвращаемся к этому зрелищу вновь и вновь. У данного явления даже появилось собственное имя – ruin porn. Нам повезло больше, чем тем беднягам, в чьих заброшенных домах теперь прорастают деревья. Те, кому становится мало просто смотреть на фотографии, отправляются на место событий, чтобы почувствовать застывшее время лично.

В России такой точкой паломничества стала Припять, пятидесятитысячный город, уничтоженный катастрофой на Чернобыльской АЭС. Американские руины масштабнее и сложнее, они артефакт индустриального века и человеческих конфликтов. Некогда четвертый по значению город в стране, получивший во время Второй мировой войны имя «Арсенала демократии», Детройт теперь производит в основном следы собственной гибели, а медиа их тиражируют.

Бинелли начинает свою историю с перечисления заслуг Детройта перед мировой культурой. Герой Селина в «Путешествии на край ночи» ужасается конвейером Форда, построенным в этой «Силиконовой долине эпохи джаза» (пожалуй, здесь было бы уместно вспомнить и Чаплина с его «Новыми временами»). Блюзмены пишут в городе свои лучшие вещи, Дэвид Боуи посвящает трагическим событиям конца 60-х песню Panic in Detroit. Но главным культурным героем для местных подростков, начиная c конца 80-х, становится Робокоп, робот-полицейский из одноименного фильма Верховена. Действие ленты разворачивается в футуристическом Детройте, где правят коррупция, преступность и насилие, ведущие город к экономическому коллапсу.

Оптимисты говорят, что банкротство станет решительным шагом, направленным на расставание с прошлым. Экономика Детройта больше не будет строиться исключительно вокруг автомобильной индустрии. Уже сейчас, продолжают они, рестораны вроде Sunday Dinner Company оживляют центр города, наполняя его людьми, готовыми оставлять щедрые чаевые, а Detroit Bicycle Company предлагает покупателям трогательные велосипеды в стиле ар деко, напоминающие о славном транспортном прошлом города. Правда, как следует из информации на страничке в Facebook, многообещающий детройтский ресторан в центре закрылся в мае. Похоже, медленно умирающему городу с населением в 700 тысяч человек остается питаться лишь уличными выставками современного искусства, вроде той, что была организована в 2009 году в рамках Hedelberg project, – ею восторгается Бинелли. Да, пожалуй, и производство велосипедов в городе моторов можно назвать ироническим перформансом.

Бинелли хороший рассказчик, но его истории не предполагают никакой морали. С поистине буддистской отрешенностью он представляет галерею своих героев, выживающих и мечтающих на фоне nonliviable city[4] (один из слоганов Детройта восьмидесятилетней давности гласит: «Это место, где стоит прожить жизнь»). В книге есть глава, посвященная пожарникам из района Хайленд Парк, которые борются с огнем, до сих пор серьезно угрожающим городу: в 2008 году было зафиксировано 90 тысяч пожаров, и многие из возгораний предположительно являются результатами поджогов. Один пожарник приезжает сюда работать из Бронкса, где настоящей жизни и настоящего огня давно уже нет.

Богема наблюдает за местным разложением с видом на озеро Мичиган, редкие белые стартаперы носятся со своими планами среди заброшенных зданий, директор школы пытается дать образование беременным ученицам, а «оператор тяжелых машин», у которого нет работы, становится пресловутым городским фермером и разводит огород на ничейной земле Детройта. Разговор автора с директором школы прерывает телефонный звонок от ее детей, которые рассказывают про опоссума, который живет в стене ее дома. А фермер пытается шутить, что если бы больше земель обрабатывалось такими как он, то на улицах было бы меньше марихуаны, но зато, может, больше метамфетаминовых лабораторий.

Бинелли к месту вспоминает «Сталкера» Тарковского и ведет с местными хипстерами задушевные беседы о том, как им живется «в Зоне».

Но в его книге находится место и для другой правды: в Детройте помимо новой богемы существует молчаливое большинство нормальных парней. Их участие в выживании города принимает форму стоического принятия повседневных обязательств вроде стрижки газона. Они стригут свой газон, а еще – газон на пустующем участке рядом. Там жил бы их сосед, если бы он не потерял работу, если бы не умер, если бы его дом не сожгли наркоманы, один из которых случайно уронил свою трубку для крэка, пока искал куски старой меди на продажу. Нормальные парни не хотят современного искусства или революционно новых форм жизни, они просто хотят иметь работу, нормальных соседей и стричь свой газон.

Автор написал эссе или даже поэму о своем родном городе, вполне прозрачно намекнув во введении, кто стал для него образцом. В 1929 году нью-йоркский журнал Outlook, не доживший до конца Депрессии и прекративший существование шестью годами позднее, отправил поэта и журналиста Мэтью Джозефсона на открытие автомобильной выставки в Детройт. Джозефсон был левым интеллектуалом, он только что опубликовал биографию Эмиля Золя. Для него Детройт стал одновременно источником восторга и ужаса перед надвигающейся новой эрой. Джозфсон писал о городе, где никого больше не волнуют человеческие существа с их жалкие телами, зато все внимание приковано к «телам» крайслеров или фордов. Для него это был город будущего – и это отнюдь не комплимент, ни для города, ни для будущего. Бинелли попадает на автомобильную выставку через 80 лет после визита Джозефсона, он наблюдает за банкротством General Motors, и чувствует, что предсказания того о будущем сбылись: оно являет себя именно здесь, в Детройте.

Весь текст на Terra America.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


выбрасывайте советские собрания сочинений
inchief
kmartynov

В ожесточенной войне с книгами за жизненное пространство всякий интеллигент в конечном итоге обречен.

В какой-то момент книги населяют все горизонтальные поверхности в вашем доме, стиральные машины, холодильники и микроволновки – на всех этих приборах лежат стопки книг.

Осознание драматичности момента наступает, впрочем, при переезде. Тридцать коробок нераспакованных мертвых книг – это не считая тех, что уже были выложены и оккупировали поверхности.

Как выжить?

Я придумал такую выживальщицкую классификацию.

Книги нужно оставлять, если они удовлетворяют по меньшей мере одному из трех критериев:

1) Они красивые, эстетически привлекательные и украшают вашу жизнь. Их в России мало.

2) Текста данной книги нет в интернете (и нельзя купить легально и дешево при необходимости).

3) Книга связана с важными для вас событиями и переживаниями. Как вы в 20 лет лежали в ванне и черкали в Друскине, да? Вот все это.

Все остальное – сор.

И первыми должны страдать советские собрания сочинений классиков. У нас, конечно, есть ощущение, что, например, Бунин издания 1987 года – большая ценность. Но это ложное впечатление, связанное с общей литературоцентричностью нашей культуры и штампами.

Сам Бунин такое издание не стал бы хранить у себя на полках (в особняке), я вас уверяю.

Потому что эти издания, украшающие “приличные дома”, – верх пошлости. Их и не читает никто обычно, в том числе потому, что там страшные обложки, шрифты и дрянная бумага.

Хотите держать Бунина в бумаге дома, ищете прижизненные эмигрантские издания или, хотя бы, первое советское издание 1965 года в 7 томах.

Все сказанное, само собой, не относится к академическим изданиям вроде 30-томника Достоевского – так его и в интернете нету (см. п. 2).

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


еду в самарканд
inchief
kmartynov

Главный русский писатель Лимонов отметил 70 лет. Возраст почтенный. Самое время, кажется, двинуться в сторону Средней Азии. Там, на теплых улицах Самарканда Лимонов мечтает закончить свой жизненный путь. Седым стариком без имени, без настоящего, без воспоминаний. Хотя в это трудно поверить. Невозможно представить, как кончится это хвастовство длинной почти в половину века, эта бесконечная истории подростка Савенко о себе, единственном прекрасном, “признанном мировом и европейском достоянии”. Что ж, оборвется эпоха.

Лимонова иногда называют политиком. Это ерунда. Он фантазер, недоучка, седовласое дитя. В своем политическом манифесте “Другая Россия” он предлагает разрушить города и кочевать таборами на бронетранспортерах, чтобы выдавить из себя дух обывателя. В политике Лимонов чтец из поздней, мрачной “Поп-Механики”, выступивший где-то между голыми арфистками и учителем Дугиным. Власти сделали Лимонову подарок, когда отказались регистрировать его кандидатом в президенты. Первый и последний политический жест в его жизни вот какой: веселый Эд стреляет из пулемета в сторону Сараево.

Другое дело книги. Слава Лимонова-писателя родом из великой советской детской литературы. В 20-е годы трудного прошлого века из маленьких жителей одной шестой суши начали воспитывать нового человека. Готовят его к восхождению на великие горы, к погружению в недра земли, полярным перелетам и вообще к преодолению в себе всего человеческого, ограниченного, мелкого. “Два капитана” Каверина, мальчики со шпагой в книгах Владислава Крапивина – вот дисциплина мужества, просочившаяся в поздний советский мир из героической утопии 20-х. Лимонов – последний реликт этой утопии, реликт поздний, разочарованный, “постмодернистский”, изломанный.

Этим наследованием можно объяснить корневое дело литератора. В 90-х, когда очумевшее государство, взмыленные взрослые отвернулись от русских, постсоветских подростков, Лимонов занял пустое место. Он стал вождем провинциальной шпаны, поставил под свои знамена тысячи молодых людей из разных некрасивых, неумных мест России. Можно предположить, лучших из молодых, цвет брошенного поколения. Из Харьковской трилогии можно узнать, что именно об этом Лимонов мечтал всю жизнь. Литература для него всего лишь относительно естественный, подручный инструмент для обретения славы. Настоящая цель – вести вперед шпану. Запрещенная ныне НБП становится для Лимонова главной книгой, которую он пишет вот уже двадцать лет, принимая в соавторов то Курехина, то Летова. Но чаще оставаясь в одиночестве.

Для провинциальных мальчиков, погребенных заживо под школьным лицемерием, нищетой родителей, безкультурным климатом русской равнины, Лимонов предлагал единственную альтернативу, единственную пищу для ума, единственный набор канонического эстетического опыта. Поиски ума приводили русского юношу в бункер, а затем к горю. Старик-пацан оказался единственным, кто не бросил, не отправил его к бандитам, не призвал его бежать. Они десятками сидели, потому что в этом была свобода. Сам вождь в тюрьме любил хвастаться своей бандой из пяти тысяч пацанов. Авторитеты щелкали языками. Эдуард Вениаминович – главарь, заводила.

Приглядитесь, сейчас состарившиеся мальчики Лимонова окружают вас повсюду. Подтянутые, серьезные, дисциплинированные, бывавшие на допросах, что-то понявшие о жизни. Скоро, когда приблизится возраст акме, между ними и лощеными холуями, конформистами, клерками в розовых рубашках, научившихся на совесть любить начальство, пойдет последний бой за родину.

Подлинное величие писателя Лимонова будет раскрыто лишь после того, как будут написаны книги жизни разбуженного, отмобилизованного, приведенного в вертикальное положение всероссийского юношества.

Ветер Самарканда все это схватит, донесет.

http://mnenia.ru/rubric/culture/edu-v-samarkand/

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


шаламов
inchief
kmartynov

У Шаламова мне запомнилась апология естественного экзистенциализма. Когда тебе приходит конец, ты одинок. Каждый умирает в одиночестве, а следовательно и живет в одиночестве. Связи между людьми иллюзорны, существуют лишь гнусный червяк тела, бьющееся сердце, тревожащийся ум, сокращающийся желудок. Вот и весь человек.

Дружба не зарождается ни в нужде, ни в беде. Те «трудные» условия жизни, которые, как говорят нам сказки художественной литературы, являются обязательным условием возникновения дружбы, просто недостаточно трудны. Если беда и нужда сплотили, родили дружбу людей – значит, это нужда не крайняя и беда не большая. Горе недостаточно остро и глубоко, если можно разделить его с друзьями. В настоящей нужде познается только своя собственная душевная и телесная крепость, определяются пределы своих возможностей, физической выносливости и моральной силы.

Ладно, тут он прав. Я видел, как умирала семья. Как общение с родными превращалось в пытку. Как отворачивались друзья. Как самые близкие становились случайными прохожими.

Но вот чего я не понимаю у Шаламова. Его текст претендует на радикальную правду. Литературу, которая рассказывает истину о том, что произошло на родине советских людей. Тогда главное – точность слов, точность атмосферы, точность звуков. Но все политические, охрана говорят у Шаламова правильным, чистым литературным языком. Все уголовники говорят исковерканным нежным русским с некоторым налетом педерастии (“Ванечка”, “лепеха”, парень по имени Машка). Так, без ругательств и обязательной матерных междометий в жизни никто не говорил, понятное дело, то есть это авторское изобретение – особый литературный язык, зависший где-то на полдороге из Московского университета на Колыму. Язык на пересылке.

В этом Шаламов абсолютно совпадает с советским официозом, который в “Джентльменах удачи” изобретает ругательное слово “редиска”, чтобы не шокировать и не развращать добропорядочных зрителей. Воры у Шаламова и вовсе обходятся без брани.

Почему? Один вариант в том, что Шаламов считал, что тексты с матом не пропустит цензура. Но она не пропускала и все остальное, а “Колымские рассказы” все равно писались. Второй вариант – Шаламов собирался своими текстами не только рассказывать правду о сталинском обществе, но и заботиться о читательской нравственности. Про убийства, голод, пытки и людоедов читателю можно было знать и даже нужно, а вот блатная лексика имела бы необратимые последствия. Развратила бы она нас. Об этом у Шаламова даже есть специальный рассказ.

А тогда вот что: литература, атакующая бастионы лжи, и человеческой, и политической, и какой угодно еще, сама оказывается построенной вокруг хребта языковой цензуры. Для правды используются ложные слова. И вся картинка, тщательно собранная Шаламову, от первого рассказа “По снегу”, замечательная литературная картинка, начинает трескаться по швам.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


зачем нужно покупать книги
inchief
kmartynov

В отличие от студентов-философов студенты-историки регулярно бывают в библиотеках. Это для них нормальный образ жизни. А ведь иных юношей в наши дни можно досмерти напугать, предложив им поискать книжку в библиотеке. – В библиотееке? – переспрашивают они, и глаза наполняются ужасом.

Поэтому сегодня пришлось для историков произнести апологию книжных магазинов и практики покупки книг.

- В библиотеке вы среди чужих книг, случайный гость на вечеринке истины, – вещал я. – Вы прикасаетесь к страницам, чтобы тотчас от них отвернуться. В друг книги по расписанию, навязанному административным распорядком. Вы не можете взять книгу в постель, не имеете права просыпать на лист пепел, не способны оросить ее слезами, не в силах сжечь ненавистный текст.

- И напротив, когда вы покупаете книгу, вы совершаете политический жест. Из всего множества вариантов, вами сделан выбор в пользу именно этой книги. Выбрав ее, вы лишаете себя всех остальных возможностей, оставляете за бортом книжную вселенную, вы жертвуете материальными ресурсами и свободным пространством в вашем жилище. Покупать книги – это риск и безумие, и именно поэтому оно прекрасно.

- И, кстати, покупка книг никак не связана с чтением. Только наивные люди полагают, что книги покупаются для того, чтобы их читать.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


интервью с величайшим поэтом земли
inchief
kmartynov

МНЕНИЯ.РУ5 Ноября 2012, 22:27:40

«YOBA, поэзия, чай, г***но, роботы — это я люблю!»

Человек по имени Павел живет в городе Кирове и пишет стихи. Стихи он наговаривает на камеру и отправляет в интернет, где Павел известен как Pauloctus. Мнения.ру взяли интервью у этого феномена.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


о поэзии
inchief
kmartynov

Робототехника – дело мое.
Роботов делаю я.
Первый мой робот водочку пьет,
Второй потребляет коньяк.

Чувак, который поет песню “про слона”, оказался совсем великим.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


долгий век эрика хобсбаума
inchief
kmartynov

На 96-м году жизни умер Эрик Хобсбаум, европейский интеллектуал, один из самых важных для меня авторов. Предметом анализа историка Хобсбаума оставался “долгий XIX век” – изобретенный им промежуток времени, стартовавший с Великой Французской революции (1789) и закончившийся с началом Первой мировой войны (1914). Цепь событий, развернувшаяся между этими двумя датами: промышленная революция, урбанизация, появление современных идеологий, развитие социалистического движения и национализма, первая викторианская глобализация, – является центральной для понимания мира, к которому мы пришли сейчас. Трилогия Хобсбаума (“Век революций”, “Век капитала” и “Век империи”), посвященная этому периоду, написана мастерски и с большой любовью, – в этом последнем вообще можно видеть узнаваемый, характерный почерк этого историка.

Тексты Хобсбаума полны симпатии. Он симпатизирует живым и уже умершим людям, их мечтам и действиям, их способу творить историю (или следовать за ее объективным ходом). Вторая черта его текстов – способность писать лаконичные обзоры сложнейших явлений, вычленять из вековых процессов главное, предъявляя это главное своему читателю. Это особенно отчетливо видно в самой, пожалуй, известной работе Хобсбаума “Век крайностей”, рассказывающей о периоде с 1914 по 1991 год (крушение советской системы) – “коротком XX веке”. Здесь в равной степени нашлось место обсуждению динамики цен на нефть и ссылкам на Билли Холидей как примера уникальной исполнительницы джазовых стандартов.

Обладая столь универсальным разумом и рассуждая о столь масштабных исторических явлениях в своих достаточно лаконичных книгах, Хобсбаум подвергался яростной критике со стороны коллег, замкнутых в своих узкоспециализированных научных темах-кельях. Его критиковали за некорректную интерпретацию фактов, за предвзятость, за использование мифологических конструкций в объяснении тех или иных явлений. Особенно бывшему члену коммунистической партии Хобсбауму, через всю жизнь пронесшему идеи равенства и справедливости, доставалось от радикально настроенных либералов и в то же время от правых. Впрочем, в чем Хобсбаума никто не мог обвинить, так это в отсутствии интеллекта и эрудиции.

Хобсбаум родился в имперской Австро-Венгрии в 1917 году, его жизнь была полна трагедий XX столетия, следовала за ними. Империя рассыпалась, юный Хобсбаум отправился в школу уже в маленькой межвоенной республиканской Австрии. Старые карты и книги учили его любить совсем другую страну, населенную десятками народов, говорящую на множестве языков. Впоследствии это спровоцировало ученого-историка Хобсбаума на интерес к теории наций и национализма. Почему люди рождаются в одной стране, а потом объявляют своей родиной совсем другую, возникшую на ее осколках? Этот вопрос вслед за Хобсбаумом может задать себе каждый родившийся в СССР житель современной России и любой другой бывшей советской республики.

Ответы на него Хобсбаум дает в своей замечательной книге “Нациии и национализм после 1780 года”, где исследователь встает на конструктивистские позиции, объявляя понятие нации артефактом, созданным людьми в XIX веке в идеологических и политических целях. Подобный вывод Хобсбаум делает на основании другой своей книги “Изобретенная традиция”, не переведенной пока на русский язык: здесь он доказывает, что “нация” является типичной традицией, изобретенной задним числом.

В 16 лет, будучи берлинским школьником-сиротой, Хобсбаум наблюдает за приходом к власти Адольфа Гитлера. В том же году он вместе со своими дядей и тетей покидает Германию и оказывается в Лондоне. Несколькими годами позднее в Кэмбридже Хобсбаум защищает диссертацию по истории, посвященную Фабианскому обществу – ассоциации социалистов-реформистов конца XIX века.

В дальнейшем Хобсбаум посвятит множество своих работ истории европейского социализма и трудовых отношений. В 1989 году выходит его первая книга о музыке – The Jazz Scene, здесь Хобсбаум раскрывает себя как блестящий и тонкий критик и ценитель этой музыкальной традиции. В 2002 году на английском языке опубликована автобиография Хобсбаума Intresting Times. Ученый активно продолжает работать после того, как ему исполнилось 90 лет: последняя его книга, посвященная Карлу Марксу, была издана в 2011 году.

Эрик Хобсбаум – мыслитель, ставший примером интеллектуальной честности и достоинства для многих поколений. Если вы не успели прочитать его труды при жизни, сейчас для них самое время.

http://mnenia.ru/rubric/culture/dolgiy-vek-erika-hobsbauma/

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.