Category: общество

inchief

караулова уже посидела

Друзья, я не очень верю в жанр петиции, крайне редко подписываю их сам и прошу подписываться вас. В данном случае у меня как раз есть этот редкий повод.

Варвара Караулова, студентка нашей Alma Mater, приговорена к 4,5 годам колонии за преступление без жертв и без ясного состава. Фактически за то, что ее родители обратились за помощью к родной ФСБ.

Караулова сейчас сидит в тюрьме в ожидании апелляции в Верховном суде, там она встретила и Новый год, и вообще оставила уже значительную часть своей юности. Пока мы тут с вами сдаем или принимаем сессии, делаем проекты и заваливаем дедлайны, она продолжает сидеть в тюрьме.

И если приговор не будет отменен, просидит там еще долгие годы. Это несправедливо. Сидеть ей не за что. Она тоже должна заваливать дедлайны, тупить над книжками и страдать от того, что ее никто не понимает.

Она одна из нас.

Заступиться за нее особенно некому, как оказалось. Поэтому этим должны заняться мы с вами. Особенно это касается всех причастных к философским факультетам.

Братцы-интеллектуалы, если вы вдруг искали повода, чтобы проявить гражданскую активность, не могли найти и не спали ночами, this is it.

Совместно с адвокатами Варвары, мы изложили аргументы в пользу того, почему ее нужно освободить.

По ссылке — петиция на имя председателя Верховного суда Лебедева. Именно эта организация вскоре решит, оставлять ли приговор в силе.

Караулова уже наказана за все свои проступки, если вы считаете, что ей нужно было наказание. С нее хватит. Она может и должна выйти на свободу по отсиженному.

Прошу подписывать и распространять.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

трамп как алиби

Снимок экрана 2016-11-11 в 14.36.00

Трамп вдруг стал алиби для всех, кто все эти годы ненавидел людей, но политкорректность мешала заявить об этом прямо. Сейчас многие иронизируют о том, как расстроились либералы, но по-моему, не менее забавно выглядят те, кто расценил итоги американских выборов как справку о том, что отныне всем можно быть такими же уродами как Трамп.

Складывается всемирный интернационал человеконенавистников, которые мечтают вернуться в XIX век — туда, где женщин можно избивать, цветных не пускать в бары, геев лечить, а мусульман убивать без суда как террористов.

Хочу разочаровать вас, ребята, из этого ничего не выйдет. Победа Трампа не была триумфом, он победил выборщиками при низкой явке и получит сопротивление. Говорят, он уже убрал со своего сайта обещание запретить въезд в США мусульманам — реальность внесет в фантазии коррективы.

Но главное другое. Сторонники эгалитарных ценностей много веков стояли в оппозиции ко всем Трампам мира, выстояли, создали современный мир и победили. Нам нормально быть в оппозиции, мы умеем это делать и даже любим. Поддерживать слабых и исключенных проще, когда ты сам не сидишь ни в какой администрации.

И думаю, консервативному повороту в ближайшие годы прилетит адекватная ответка: восстания цветных уже начались, а мы ведь помним и суфражисток, и Stonewall, и рабочие профсоюзы.

Я лично обожаю драку. Вот при либеральном порядке было скучновато.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

урсула ле гуинн и машина коммунитаризма

brudbury

Участвовал в очень любопытном обсуждении: что порекомендовать читать подростку в качестве противоядия от Айн Рэнд. Этот вопрос позволил поставить несколько более сложных проблем, касающихся наших личных историй как читателей.

Надо пояснить: я думаю, что читать Рэнд в юности очень хорошо, потому что она учит людей этого возраста правильным вещам. Делать то, что считаешь нужным, ни у кого не спрашивать разрешения и нести ответственность за собственную жизнь. Причем все это сделано так, что подростка от таких жизненных перспектив изрядно штырит. Очень убедительно.

Но взрослые рэндианцы выглядят при этом странновато. Честно сказать, я среди умных людей таких не встречал, да и сходу не могу ни одного назвать. И вот возникает вопрос: что нужно читать, чтобы не стать этим самым ужасным человеком.

Ответы вроде «теоретические труды левых философов» не очень годятся по очевидной причине — там нет историй и левые философы не могут предложить романа воспитания. Я сходу ответил, что противоядием в современной культуре является «Гарри Поттер» — несмотря ни на что, отчетливо коммунитаристская, рассказывающая историю о том, что дружба важнее личного интереса. В «Гарри Поттере» карикатурным атлантом является разве что Воландеморт, остальные сильно беспокоятся про разные смешные вещи.

И вот следующий вопрос: что читали мы, когда росли, чтобы вырастая, сохранить идею о том, что ценность представляет собой не только свобода, но и нечто еще более трудноуловимое, под названием солидарность.

Я начал перечислять и оказалось, что все обстоит довольно забавным образом. Фактически леволиберальные убеждения в моем случае есть результат чтения в огромных количествах американской фантастики. Которая в позднем СССР считалась «подлинной литературой» и противопоставлялась всей той чуши, которая происходила и описывалась у нас. Солидарности и коммунитаризму меня учили Брэдбери и Шекли, в меньшей степени Ле Гуинн, а с праволиберальной стороны все это оспаривал и дополнял Хайнлайн (с текстами вроде «Moon is Harsh Mistress», главным романом, подселившим к вам внутреннего либертарианца еще тогда).

Короче, вся эта американская фантастика из издательства «Мир», вероятно, строго в соответствии хитроумными планами советских властей стала своего рода машиной коммунитаризма и отвечала за гуманитарную составляющую воспитания (за технофутуристические фантазии отвечала параллельно «Техника молодежи»).

Ну и из российских авторов ко всему этому наследию, естественно, примыкают не сильно интересовавших детей 80-х Ефремов и Стругацкие, и интересовавший лично меня гораздо больше Кир Булычев — с его «Поселком», ставшим чудовищной метафорой современной РФ.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

бесполезный класс и новая политическая революция

harari

Новая звезда мировой популярной науки — израильский профессор Юваль Ной Харари, автор книги «Сапиенсы: краткая история человечества», — рассуждает о том, что как наш вид дошел до такой жизни. 100 тысяч лет назад люди были незначительной группой приматов, ютящейся в африканской саванне, теперь мы контролируем эту планету.

Тезис Харари заключается в том, что это стало возможным благодаря способности человека к гибкой социальной кооперации в больших масштабах. Люди не являются единственным видом животных, способных к кооперации тысяч особей — это также умеют делать насекомые. Но социальная жизнь насекомых не отличается пластичностью, как шутит Харари, пчелы не могут свергнуть свою королеву и учредить республику пчел. С другой стороны, шимпанзе или хищные кошки имеют довольно гибкую социальную структуру, но она ограничена личными связями: шимпанзе не летают на конференции по видам бананов. В основе успеха нашего вида, таким образом, лежит способность к социальному воображению и созданию символических систем: религии, права, денег и так далее. Эти идеи позволяют коммуницировать, обмениваться опытом и помогать друг другу гигантскому количеству незнакомых людей, причем мы сохраняем способность к переизобретению новых правил — история человечества может быть описана как трансформация символических систем, поддерживающих социальный порядок.

Вторая книга Харари (и это довольно ожидаемый ход) будет посвящена тому изобретению, которое может стать последним для нашего вида — искусственному интеллекту. Не знаю, обсуждает ли Харари это в подобных терминах, но ИИ, очевидно, уже сейчас превосходит человечество в степени социального взаимодействия, и все, чем мы можем похвастаться — большая степень гибкости. Но в отличие от насекомых ИИ эволюционирует очень быстро. Харари считает, что основная проблема создания ИИ связана с социальными последствиями: он предсказывает появление класса «бесполезных людей». Соответствующие страхи уже обсуждались во время первой индустриальной революции, и тогда они себя не оправдали, но с точки зрения Харари, сейчас ситуация принципиально иная. Индустриальная революция привела к тому, что машины начали выполнять работу, связанную с физическими навыками людей. Но настоящие проблемы начнутся, когда компьютеры смогут выполнять те функции, которые были связаны с нашими когнитивными способностями, — и это происходит прямо сейчас. Пересказ позиции Харари по этому поводу публикует Guardian.

Думаю, самое ценное в этой истории, касается замечания Харари о том, что современное государство выстроено вокруг идеи человека как солдата и как работника, и что, следовательно появление класса «бесполезных людей» с неизбежностью ставит вопрос о политической революции (которая может протекать в разных видах, но суть от этого не изменится — мир, в котором работа кончилась, несовместим с современными государственными институтами).

Ценных рекомендаций на тему, «что делать», у Харари нет, но он говорит, что этот вопрос нужно ставить как политический, а не просто как отвлеченную тему, которая обсуждается группой фриков в университетах.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

урбанистика как научный коммунизм сегодня

dystopian_hive_city_enviroment_drawing_by_robskib-d55bkkx

Урбанистика стала популярна в России в тот момент, когда у нас отменили политику. Последние годы у нас каждая собака урбанист.

Урбанисту дозволено иметь мнения при соблюдении двух условий.
Во-первых, его амбиции не должны выходить за рамки градостроительства, причем такого, которое а) не конфликтует с интересами начальства, б) касается каких-нибудь милых пустяков в витринной части города, но определенно избегает вопросов, связанных со снесенными парками или точечной застройкой спальный районов. Идеальный предмет градостроительного мышления — какие-то безделушки, лавочки, кадки, велодорожки.

Во-вторых, и это, возможно, главное, урбанист обязан говорить от лица современной науки. Урбанист в России больше, чем урбанист: это инженер человеческих городов и душ, который в каждый конкретный момент времени знает единственно верное научное решение и предлагает его изумленному населению с высоты своего авторитета. Аргумент «начальству виднее», аргумент «не надо прикрываться бумажкой» теперь усиливается и дублируется аргументом «товарищу урбанисту виднее, как вам здесь жить».

Нет нужды говорить о том, что это единственно верное решение по совпадению оказывается тем, которое позволяет заработать начальству, а в идеале и самому урбанисту.

Неделю назад в такой ситуации оказался умнейший Григорий Ревзин, который после получения контракта на 2 млрд рублей, обрел истинное видение московской проблемы и заявил, что вскопанный город, гигантские суммы, потраченные на «благоустройство», уничтоженные троллейбусы, убитый летний сезон для граждан, и вездесущая гранитная плитка, которая превратится зимой в каток — это

а) городской спектакль для горожан, устроенных как животные;

б) аксиома научной урбанистики;

в) единственный способ выживания для города с радиально-кольцевой структурой.

Что в действительности сделал Ревзин своим заявлением, так это вскрыл историю о том, как городская политика, всегда представляющая собой конгломерат конфликтов и компромиссов, была объявлена несуществующей и оккупирована бюрократами. Как граждан лишили даже формальных прав, а взамен на сцену выведена «научная урбанистика».

Урбанистика в этом смысле начала выполнять в масштабе российских городов ту же роль, которая раньше принадлежала научному коммунизму. Вести сограждан Ревзина в единственно верное будущее, которое обязательно наступит.

Туда, в бетонное кольцо из московских и подмосковных спальных районов, где на гранитной плитке урбанист и бюрократ танцуют джигу.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

конец работы

n8ko96cdqMw

Когда люди задумываются о том, что программы смогут заменить их на рабочих местах, они задают один вопрос: а чем же будем заниматься мы? Сейчас идет обширная дискуссия на этот счет.

Одни пугают апокалиптическими сценариями гибели запада, по сравнению с которым перенос промышленного производства в Азию показался бы пустяком. Другие вспоминают историю первой промышленной революции и намекают, что люди снова адаптируются — да, тогда пострадали крестьяне и ремесленники, но зато появились промышленные рабочие и клерки. В журнале Wired по этому поводу особенно много реплик на тему «they’ll give us new jobs».

Третьи уповают на то, что запад создаст систему социальных пособий, передаст гражданам гарантированный доход как раз накануне критических технологических изменений, и это позволит пережить смуту, а потом разобраться. Ковчегом в новую эру тогда выступит государство, но что оно попросит взамен. Четвертая группа — это блаженные — считают, что слухи о появлении роботов сильно преувеличены, хайп вокруг неройнных сетей и big data скоро сойдет на нет, и мы вернемся в старый добрый двадцатый век, где усталый отец семейства будет закрывать на ночь домашнюю лавку.

Как всегда интересно как-то вклиниться в это перечисление позиций со своим.

Есть давняя традиция, не слишком сильная, но живучая — она славит лень. А труд проклинает, — он ведь и на самом деле проклятие. В русской народной мудрости эта традиция представлена мощным тезисом «отмучился», который принято говорить про умершего. Речь при этом не об агонии, а обо всем, так сказать, жизненном пути. Как тянуть лямку, делать грязную и тупую работу, вставать в пять утра, терпеть унижение от начальства. Работа убивает, это знает каждый честный человек. Бог ввел воскресенье, чтобы как-то это смягчить. У марксистов это особенно светло увидел Поль Лафарг, написавший фундаментальный труд «Право на лень».

Могущество правящего класса основано на том, что он может позволить себе лениться, мечтать, мучиться от духовных вопросов, неделю лежать на диване, и глядеть в потолок. Кататься в отчаянии по полу etc. Да, образ представителя элиты в западной культуре скорее связан с эффективностью, высокой работоспособностью, хорошим университетом за плечами. Но правда состоит в том, что в жизни высокоэффективных людей бывают периоды, когда самое разумное, что можно сделать, — это упасть на диван. Бедные просто никогда не могли себе позволить ничего за пределами поиска ежедневного пропитания. Никогда в истории человечества.

И вот каждый день рано утром начинается тяжкий труд. Машинисты метро встают со слипшимися веками из холодных постелей своих жен. Женщины в оранжевых робах несут тяжелые инструменты вдоль летящих «Сапсанов». Воспитательницы в детских садах на ходу вгрызаются зубами в холодные бутерброды. Сотрудник отдела пиара, трясущийся из-за страха быть сокращенным, готовит квартальный отчет. Каждый день в истории вида homo sapiens, особенно после того, как наши предки изобрели себе на погибель сельское хозяйство, был отмечен работой. Круглый год и год за годом человеческие существа повторяли движения своих тел и своих умов, чтобы делать работу. Работа превратилась в цель существования цивилизации. Разумеется, предполагалось, что работа никогда не будет сделана.

Но, возможно, это заблуждение. Возможно, работа — это всего лишь культурное изобретение, пережившее несколько эпох. Можно утверждать, что в палеолите человек не трудился — он искал еду, кочевал и размножался. Поле, которое нужно обрабатывать, создало труд, его разделение и излишки еды.

И, может быть сейчас, мы видим горизонт, после которого вся работа будет наконец закончена. В лавке в последний раз опустят конторку и погасят свет. Задача человеческой культуры, возможно, всегда состояла именно в том, чтобы сделать всю работу.
Не знаю, что сказали бы в журнале Wired, если бы однажды мы проснулись в мире, где работы больше нет. — Работа? О чем вы говорите, мистер?

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

сердце тех, кто делал дакфейс

SvmagVCL8kg

Интеллектуалы осуждают Юлию Печерскую, и совершенно напрасно. Печерская — это базовый вид рефлексии, рассуждение о «естественном гендерном порядке», пергидрольная философия, мысли всех, кто делал дакфейс, кто загорал в солярии, прокалывал пупок, копил на лабутены. Во имя чего вы отказываете им в праве на мышление? Это же вздох угнетенной твари, сердце бессердечного мира — хотя бы раз почувствовать свое естество unleashed и использовать это тайное знание, чтобы повелевать миром или хотя бы мужчиной, снятым в баре. Я вижу тут empowering и зверский.

Прекрасна, честна и элегантна бизнес-модель тренинга — за пять тысяч рублей вас учат, как просить на улице пять тысяч рублей. Восхитительна и нуждается в научном изучении эстетика семейных отношений Юлии: вот фотосессия, где автор тренингов позирует со своим упитанным мужем, за спиной у которого — несколько книг, а в руках кнут. Женское счастье выстраивается как народная цитата из Ницше, и разве это не прекрасно?

Но самое главное, что Юлия Печерская — это своего рода Огюст Конт для наших смутных гендерных ролей. Все многообразие гендерных отношений сведено ею к нескольким стадиям мужского дохода. До 50 тысяч — не мужчина. От 80 до 250 тысяч — можно брать такого мужчину и заставлять его расти, ну и так далее. Если посмотреть правде в глаза, то это единственная история, которая делает наш мир хоть сколько-нибудь понятным. Как еще разобраться в сущем, если не через стадиальную теорию зарплат альфа-самцов?

Юлия Печерская — автор большого нарратива, имейте уважение.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

9 мая как мысленный эксперимент

dU3gAPbnYA8

Чтобы разобраться, что случилось с праздником 9 мая, предлагаю провести мысленный эксперимент. Представим себе, что в 2017 году из Средней Азии на Россию нападает ИГИЛ. Та самая, запрещенная в РФ террористическая организация, — редкий случай, когда эта заглушка для Роскомнадзора имеет какой-то смысл. Армия, как водится, оказывается к этому не готова. Полковники из спецслужб пакуют чемоданы в эвакуацию. Владимир Путин уехал на дачу и не появляется на публике десять дней. Из сибирских городов приходят панические слухи. ИГИЛовцы на “Тойотах” с тяжелыми пулеметами рвутся к Уралу, почти не встречая сопротивления у деморализованной Нацвардии и войск Сибирского военного округа. Картинка архетипическая, каждый житель России много раз представлял себе нечто подобное. Для нас, выросших на советской и постсоветской пропаганде, так и начинаются войны. Каждый из нас немного “попаданец” в 1941 год, так что недостающие детали вы легко можете добавить сами.
Цель ИГИЛ — распространить на территорию России “всемирный халифат”, неверных уничтожить, разрушить неисламскую городскую культуру, обратить в рабство женщин и детей. То есть это абсолютный и несколько даже утрированный в этом отношении враг. Поскольку поверить в то, что подобные враги существуют в реальности, не так-то просто, в России находятся желающие с ИГИЛ посотрудничать. Набирает популярность мнение, что зверства исламистов преувеличены российским телевидением, а на самом деле для простого человека шариат и золотой стандарт в качестве валюты — не такая уж плохая вещь, достаточно лишь принять ислам. Одного российского генерала берут в плен, и через некоторое время он заявляет о том, что страна давно находилась под оккупацией коррумпированного антинародного режима, и вот сама судьба дает России трудный шанс на освобождение. Он создает Русскую исламскую армию (РИА) и заявляет, что его задача плечом к плечу сражаться с освободителями из ИГИЛ против коррупции, воровства и лицемерия кремлевских властей. Его выбор оказывается вполне понятен для определенной части российского общества: в Facebook по этому поводу самые громкие за последние годы дебаты. К исламистам присоединяется часть ультраправых, включая представителей консервативного крыла церкви. Известный философ-традиционалист развивает свое учение о бороде в контексте бытования уммы.

Тут пора сформулировать вопрос нашего мысленного эксперимента. Разумеется, он касается того, на чью сторону встали бы вы в этой войне. Да, всегда бывают сценарии, пригодные для Даниила Хармса в 1941-м или, может быть, для Петра Павленского сегодня — не мир, не война, а штык в землю. Но основной части граждан придется определяться. Если представить себе большую войну с массовой мобилизацией, то значительная часть взрослых мужчин оказалась бы в действующей армии. С учетом опыта курдского сопротивления ИГИЛ и растущего феминизма, вероятно, и женщин тоже. Ничего героического в этом, вероятнее всего, вовсе бы не было — командиры, подготовленные в российских военных училищах, водили бы батальоны в бессмысленные атаки, на фронт бы приезжали для моральной поддержки Кобзон и депутат Железняк, а воевать бы пришлось под присмотром чекистов и в одном строю с бывшими “ополченцами” из Донбасса. Большая часть кадровой армии была бы убита в первый год войны, разбежалась или приняла ислам, а на передовую отправили бы очкариков из московских кофеен. Снаряжение было бы украдено, так что многие из столичных детей, у которых не оказалось возможности вовремя улететь в Сан-Франциско, оказались бы в окопах прямо в узких джинсах. Я, кстати, не думаю, что они воевали бы очень плохо — хуже, чем их сверстники осенью 1941 года. За осуждением “нынешней молодежи” стоит старый как мир миф о том, что “в наше время все было не так”, а старшие поколения определенно были морально чище, чем мы. Нет, нынешние двадцатилетние умирают так же, как и те, кто жил четыре поколения назад.

Потом были бы сотни дней, миллионы километров железнодорожных путей, по которым идут эшелоны, тысячи госпиталей, в которых корчились от боли те, кто выживет, и те, кто погибнет, крымские горы, в которых от жажды умирали бы партизаны, не принявшие халифата, разрушенные города и бессчетное количество трусости, уравновешенное человеческим достоинством, предательство начальников и мужество простых людей (бывало, конечно, и наоборот). Потом мы каким-то чудом бы победили — воры и праведники, завсегдатаи Болотной и омоновцы, ополченец Моторола и те из нас, кто “скакал на Майдане”. В общем, это была бы довольно странная ситуация. Победу немедленно присвоили бы себе официальные лица. Прошел бы безвкусный парад и концерт с Олегом Газмановым. На телеэкраны немедленно вернулся бы Дмитрий Киселев и заявил, что вопреки проискам пятой колонны, правительство и партия победили кровавого врага. Друзьям и родственникам раздали бы ордена, виолончелист Ролдугин и композитор Гергиев сыграли бы на руинах освобожденного Омска. За несогласных взялся бы Следственный комитет. Все эти почтенные люди написали бы свою, единственно правильную и официальную историю войны и потом много десятилетий указывали бы гражданам России, как можно и как нельзя обсуждать эту общую трагедию.

Пропаганда становится хозяином памяти, и это повод задать второй вопрос нашего мысленного эксперимента: означает ли такая ситуация, что победа больше не является чем-то, достойным нашего внимания? Я склонен отвечать на этот вопрос отрицательно. И, возвращаясь к реальной истории и 9 мая, я думаю, что нынешняя вакханалия, превращение дня победы в веселый праздник, на котором основана легитимность действующего в России политического режим — это вызов. Да, по меньшей мере, странно, что символ победы над фашизмом стала георгиевская ленточка — и она же стала символом “победоносной” оккупации Украины. Да, прав Аркадий Бабченко, который написал, что 9 мая усилиями агитпропа превратилась в свою полную противоположность — если прежде говорили, что мы отмечаем этот день, чтобы подобная трагедия никогда не повторилась снова, то теперь недоумки придумали лозунг “можем повторить”. Но означает ли все это, что мы должны отдать 9 мая пропаганде, а свою собственную семейную память счесть роковой ошибкой? Я думаю, нет.

Американский историк Дэвид Гланц, крупнейший специалист по Восточному фронту Второй мировой, которого очень трудно заподозрить в симпатиях к сталинизму, написал книгу “Советское военное чудо”, где рассказал, как уничтоженная РККА 1941 года превратилась в самую крупную и эффективную в мировой истории сухопутную армию — образца 1943 года. Многие десятилетия пропаганды, часто очень невысокого эстетического качества (для примера окончательного вырождения этого жанра смотрите новый патриотический клип Натальи Поклонской и “маленьких прокуроров Крыма), привели к тому, что все громкие слова на этот счет выхолощены. Но если посмотреть на то, что случилось в начале сороковых годов прошлого века чистым взглядом, это был, конечно, мощнейший акт радикального гуманизма. Бедный, затравленный собственным тираном народ, буквально одетый в ватники, распрямился и задавил человеческой лавиной тех, кто претендовал на мировое господство. Кто по определению считал себя представителями более высокого биологического вида. При этом одной массы людей, что бы там не говорили про “заваливание трупами”, было бы мало — вторая мировая война была достаточно высокотехнологичной, и для победы нужно было научиться воевать лучше врага — тактически и логистически. Книга Гланца как раз об этом. Да, при этом научиться воевать против чужого тирана парадоксальным образом оказалось проще, чем добиться уничтожения собственной, сталинской тирании. “Последний бой майора Пугачева”, описанный Шаламовым, след этого человеческого величия и человеческой трагедии.

9 мая останется датой национальной гордости и трагедии. Наряду с 12 апреля (хотя день космонавтики, пожалуй, намного более дискуссионный символ) День победы один из немногих реальных праздников страны под названием России. Если мы хотим жить в собственной стране, ее символы нуждаются в открытой и критической дискуссии. Конкретно для 9 мая нужна альтернативная символика и альтернативная госмилитаризму риторика. Хороший пример такой альтернативы дал проект “Бессмертный барак”, переигравший официозный “Бессмертный полк” (к слову последний начинался в Томске как вполне частный проект закрытой ныне телекомпании ТВ-2, и уже потом превратился в часть помпезного действия под руководством чиновников и депутатов).
По-моему, задача заключается не в том, чтобы забыть о коллективном опыте войны, но в том, чтобы перехватить национальную память у пропаганды. Вернуть победе ее изначальный гуманистический смысл. 9 мая — это не про то, что наши начальники всегда правы, а мы самые великие. Это о том, что та война никогда не должна повториться.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

быстро — значит без людей

lemelson-mit eat it undergrad spyce kitchen

Студенты из MIT сделали полностью автоматизированную закусочную. Из свежих ингредиентов роботы готовят любое блюдо в стиле пасты, карри или вока — т.е. из тех, которые основаны на термической обработке только что сделанной смеси. Вот видео, демонстрирующее, как это работает.

Авторы проекта, получившего название Spyce Kitchen говорят о том, что они хотят изобрести фаст-фуд заново и сделать его по-настоящему быстрым. Лишней деталью в быстром фаст-фуде оказались именно люди — эти медлительные аналоговые существа, склонные лениться, ошибаться и отвлекаться.

Ясно, что эта та же логика, которая позволяет Uber делать заявлений о том, что самой иррациональной и дорогой частью их сервиса являются водители автомобилей — как только будет создано эффективное коммерческое предложение на рынке роботов-такси, Uber намерена выкупить 50 тысяч таких автомобилей и тем самым наконец обзавестись собственным автопарком, но уже без посредников в виде людей. Spyce Kitchen, как и роботы Uber, потенциально лишат работы десятки миллионов людей по всему миру.

У этой истории есть и другая сторона. В культуре давно обсуждается фигура официанта — безымянного и случайного слуги, доступного любому представителю среднего класса. Некоторые люди не любят кафе, в которых есть официанты, потому что это унижает человеческое достоинство. Роботы уничтожат официантов, а вместе с тем поставят вопрос о достоинстве роботов. Я подумал об этом, сидя в массажном кресле — для того, чтобы записаться к массажисту из плоти и крови я слишком брезглив. Мы с ним отличные партнеры — цифровой кентавр на заре нового века.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

inliberty: этика это свобода

Bioshock-Infinite-Screenshot-Wallpaper-Comstock-Statue

Для весенней школы Inliberty попросили ответить на вопрос, зачем нужна этика. Я высказал несколько гипотез, но центральная строится от ценности свободы. Тезис заключается в том, что этика нужна людям, которые намерены жить свободными.

Представим себе мир, где не существует этики. В этом мире по-прежнему действуют люди, имеющие различные, взаимоисключающие интересы. Если мы уходим от войны всех против всех, то передаем полный контроль над ситуацией государству. Любое столкновение интересов регулируется законом или становится предметом судебного разбирательства. Тем самым растет могущество государства: ни одно социальное действие не происходит без его вмешательства.

Этика — это система неформальных договоренностей, которая пересобирается в режиме реального времени участниками социального проекта, ищущими корректные ответы на новые вопросы («является ли просмотр порнографии видом супружеской измены»).

Важнейший момент тут состоит в том, что хотя государство может быть субъектом этического суждения, у него почти никогда нет монополии на него (в отличие от знаменитой монополии на легитимное насилие). Государство всегда один из участников этической дискуссии, но не автор монолога о морали. Исключение — тоталитарное государство, где партия становится синонимом бюрократии, и одновременно единственным моральным агентом. Задача государства — монополизировать этику и превратить ее в «устное право» в целях максимизации своей власти. Задача общества не допустить такого сценария и решать максимальное число конфликтов на уровне этики, не прибегая к услугам государства.

В аморальном и несвободном обществе люди заняты поисками коррупционных возможностей и удовлетворением требований начальства. Чем выше уровень свободы в обществе, тем больше люди вынуждены обсуждать неформальные правила взаимного сосуществования — дискуссия об этике становится ядром публичной сферы. Именно по этой причине для российского общества дикостью выглядят те дискуссии, которые ведутся сегодня на западе. Зачем дискутировать, если есть традиционные ценности, т.е. если начальник всегда прав.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.