Category: философия

Category was added automatically. Read all entries about "философия".

inchief

interface theory of perception

hoffman

Когнитивист из Калифорнийского университета Дональд Хоффман шокирует публику возрожденным трансцендентализмом. Короче всего его тезис можно сформулировать так: так называемая реальность есть расширенный фенотип человека. Реальность часть эволюции человеческого вида: то, каким мы познаем мир, есть лишь элемент нашей адаптационной стратегии. Наш биологический вид, мыслители которого уже две с половиной тысячи лет считают, что познание реальности есть родовое отличие и предназначение человечества, в действительности не имел никаких причин адаптироваться к познанию мира. Поскольку познание мира никак не помогает в деле выживания: если вы знаете квантовую физику, это не улучшит ваши шансы пережить нападение хищника.

Отталкиваясь от эволюционной психологии, Хоффман предлагает то, что он назвал Interface Theory of Perception (ITP). В ее основе лежит очень простая и интуитивно понятная компьютерная метафора: воспринимаемый мир ученый сравнивает с рабочим столом компьютера, объекты на котором подобны иконкам. За порождение этой картинки отвечает когнитивный аналог графического пользовательского интерфейса (GUI), своего рода видеокарта, встроенная в мозг. Такой биологический GUI полезен, потому что избавляет пользователей от необходимости разбираться в том, как на самом деле устроен внешний мир, но позволяет реагировать на стимулы и до некоторый степени манипулировать им. Мы юзеры Вселенной, перетаскивающие иконки по рабочему столу, созданному нашим мозгом, говорит Хоффман.

В качестве доказательства своего тезиса Хоффман предлагает компьютерную симуляцию, в которой тысячи цифровых особей, чьи органы чувств настроены на познание мира, проигрывают в эволюционной гонке особям, которые всего лишь могут производить те или иные манипуляции в нем. Естественный отбор, доказывает ученый, хочет от нас, чтобы мы были приспособлены к миру, но ему нет дела до того, насколько мы можем знать мир.

В первом приближении тут возникают две проблемы. Во-первых, как и за счет чего истина о мире отличается от приспособленности когнитивной модели существа к выживанию. Во-вторых, старый парадокс самоприменимости: откуда мы знаем, что мы эволюционировали как биологический вид и можем изучать себя из перспективы эволюционной психологии, если сама реальность, включая наши представления о теории эволюции, являются лишь частью нашей эволюционной адаптации.

Хоффман своем обсуждении ссылается на особый вид австралийских жуков, которые пытаются спариваться с пивными бутылками, принимая их за самок своего вида. Им не нужно знать, говорить Хоффман, что это бутылка, важно спариваться со всем большим и коричневым, похожим по форме на бутылку. На первый взгляд мы очень сильно отличаемся от жуков и гораздо умнее. Но вообще-то наши мозги склонны антропоморфизировать окружающую реальность и видеть повсюду человеческие лица, потому что восприятие человеческих лиц было существенным фактором нашего выживания. В этом контексте полемика, предложенная Хоффманом, возможно, обретает неожиданно прикладное значение, когда речь заходит о наших отношениях с антропоморфными роботами. Исследования показывают, что людям совершенно не важно, как устроено существо, которое находится перед ними: если оно похоже на человека, мы будем относится к нему как к человеку.

Хоффман имеет несколько статей на эту тему и речь на TED.com, собравшую 1,5 млн просмотров. Добро пожаловать в пустыню эволюции.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

канье вест и аристотель

miles

С удивлением узнал, что существует прямая связь между феноменом цифрового ремастеринга классических европейских и американских записей, сделанных в Японии, и японскими попурри-группами, имитирующими западных исполнителей — одна из таких была представлена в «Kill Bill» Тарантино.

Японцы рассматривают творчество как передачу дара художника от учителя к ученику, а следовательно, каждый ученик, желающий преуспеть, должен сначала освоить в совершенстве повторение наследия мастера. Так что японский поп-исполнитель может возникнуть только как опытный фанат, имеющий полное представление о наследии той культуры, причастным к которой он себя ощущает. Японские музыкальные группы должны, соответственно, сначала научиться исполнять копии (даже не каверы) западной музыки, и лишь когда они достигнут в этом известного совершенства, могут заявлять о себе самостоятельно. Творчество в Японии на базовом уровне заявляет о себе как прилежное усвоение архивных знаний.

Рейнольдс в «Ретромании» пишет, что в 90-е годы многие записи, которые сегодня считаются общедоступными, и действительно распространены повсеместно (даже если ориентироваться на оставшиеся музыкальные магазины, а не на iTunes), в мире были фактически забыты — к ним относятся, например, альбомы Майлза Дэвиса эпохи фьюжн. Сейчас последние есть действительно в любом магазине, торгующем CD, но в 90-е они переиздавались и продавались только в Японии.

Здесь, конечно, приходят на ум наши западные парни. Еще со времен «Метафизики» Аристотеля в западной культуре считается хорошим тоном заявлять, что все ваши предшественники заблуждались, а реальное дело, философия или искусство начинаются прямо сейчас, когда вы создаете эти вещи в соответствии с вашим собственным разумением, как никто и никогда не делал прежде. Даже если это полное вранье, оно может очень воодушевлять.

Ясно, что все подобные обобщения про «Запад» и «Восток» являются грубейшими натяжками, но оставим это за скобками и предположим, что это работает. Тогда вопрос: вот как так получилось, что Запад от Аристотеля до Kanye West живет разрушительными инновациями, а не смиренным копированием опыта учителя?

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

цветное зрение для макиавелли

changizi

Традиционное объяснение природы цветного зрения у приматов сводится к тому, что наши далеким предкам оно позволяло искать фрукты и съедобную листву в тропических зарослях. Марк Чангизи в «Революции в зрении» дополняет эту точку зрения неожиданными аргументами, связанными с социальной жизнью высших приматов — цветное зрение нужно для того, чтобы различать оттенки, которые принимает кожа других приматов, и тем самым диагностировать их намерения, настроение и другие качества.

Аргументация Чангизи крайне примечательна: представителям всех человеческих рас их кожа кажется бесцветного или «телесного» оттенка точно так же, как людям кажется, что они сами говорят без акцента — по крайней мере до тех пор, пока они находятся в родной языковой среде. Кожа одновременно не имеет цвета и способна принимать всевсе возможные цвета — в зависимости от кровообращения, которое в свою очередь связано с состоянием организма примата. Это, конечно, очередной аргумент в пользу «гипотезы маккиавеллевского разума», согласно которой человеческий интеллект есть, главным образом, продукт интриг, растянувшихся на многие тысячи поколений и связанных с тем, что наши предки были стадными приматами.

Но еще тут важно зафиксировать разрыв, который существует между нашим субъективным восприятием цветов и, таким образом, собственного цветового зрения, и реальным генезисом такой эволюционной способности как восприятие цвета в популяции приматов рода Homo. Цвета возникают, чтобы лучше ориентироваться в поведениии других приматов в стае, но затем становятся нашим способом восприятия мира, раскрывающимся как в эстетике, так и в повседневном опыте. Объяснить последний в терминах эволюционной физиологии, не значит объяснить нечто, что мы называем переживанием цвета. Но это доказывает лишь наличие обозначенного выше разрыва — мы не готовы переживать себя как существ, возникших в результате адаптации.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

опасный философ карл вайцзеккер

В конце войны большая часть немецких физиков, работавших над атомным проектом (Uranprojekt) нацистов, была взята в плен американцами. Американская и британская разведка специально охотилась за этими учеными, среди которых был Вернер Гейзенберг, Отто Ган, Карл Вайцзеккер и другие. Задача американцев состояла в том, чтобы доступ к знаниям об Uransache не получили русские и французы. Монополия на бомбу должна была остаться у англосаксов, тем более что именно они уже обладали к этому моменту работающими атомными технологиями. Ирония момента заключалась в том, что Гейзенберг и компания не догадывались о том, насколько далеко продвинулись американцы в рамках Манхэттенского проекта. Они считали себя носителями уникального знания, представителями передовой, самой лучшей в мире германской науки (в самом деле, если бы не Гитлер, языком знания в XX веке вполне мог бы остаться немецкий). В их глазах им не было равных. Немцы считали себя, соответственно, невероятно ценным приобретением для американцев и готовились о долгих переговорах об условиях сотрудничества. Многие к тому моменту обнаружили в себе пацифистов, и более-менее всем было ясно, что случится с миром, где только одна страна владеет самым совершенным в истории человечества оружием.

j__robert_oppenheimer_by_hirnverbrannt-d4g2okw (1)

Отец бомбы, Роберт Оппенгеймер

Десять немецких физиков были задержаны в рамках операции «Эпсилон» в мае-июне 1945 года и после небольшого, почти туристического путешествия по Европе, включающего в себя посещение Реймского собора, были вывезены в Фарм-Холл, находящийся в Англии, недалеко от Кэмбриджа. Здесь они вели пасторальную жизнь в доме, набитом прослушивающими устройствами. 6 августа радио сообщило о бомбардировке Хиросимы. Первой реакцией немцев было недоверие и даже ирония. Американцы не могли создать атомную бомбу без их помощи, если на это оказалась не способна сама немецкая наука, то значит это было невозможно в принципе. Гейзенберг сначала решил, что американцы взорвали очень тяжелую обычную бомбу, которую они в пропагандистских целях назвали атомной. После новых более подробных сообщений по радио физики начали приходить в себя. Как разработчики самого опасного оружия и ключевой технологии XX века, атомного реактора, они оказались посредственностями. Более того, им нечего предложить американцам, а тем не о чем с ними торговаться. Наступила ночь физиков: взаимные обвинения, рессентимент, сожаления о том, что все могло бы быть иначе, попытки самооправдания, нервные срывы.

Физики, судя по всему, в первую очередь переживали свою некомпетентность, а не жертвы Хиросимы.

german bomb

В 1993 году стенограммы бесед физиков в Фарм-Холле были опубликованы. Документы показывают, как далеко готовы зайти умные люди в попытках придумать удобное объяснение. Вайцзеккер, самый молодой член команды, бывший ассистент Гейзенберга, рассуждал о том, что немцы в действительности никогда и не стремились делать бомбу, но только реактор (Machine), и что физики сознательно саботировали работу над оружием. Уже в 90-е восьмидесятилетний Вайцзеккер признается, что, возможно, это было ложью. В свои тридцать он думал, что появление в руках у ученых такого мощного аргумента как бомба заставило бы Гитлера прислушиваться к их мнению и изменить курс войны. Вайцзеккер мечтал о мирной конференции с французами в Ахене, древней столице Карла Великого. Нет нужды говорить о том, что этот коктейль из теоретической физики, военных технологий и социальной теории оказался неразрешимым и просто бредовым. До немцев никто не сталкивался с проблемой такого рода.

Carl_Friedrich_von_Weizsaecker

Карл Вайцзеккер, мечтавший управлять Гитлером при помощи бомбы

Барон Карл Фридрих фон Вайцзеккер происходил из влиятельной немецкой семьи и был доцентом философии. В двадцать лет он долго не мог выбрать, учиться ли ему на физика и на философа, и в итоге решил двигаться по обоим путям. В начале войны он преподает в «Рейхсуниверситете Страсбурга» — чрезвычайно примечательном, выставочным университете нацистской Германии, открытом в 1941 году в Эльзасе. Там Вайцзеккер трудился под руководством декана Эрнста Анриха, известного историка и национал-социалиста. На соседнем медицинском факультете была собрана крупнейшая коллекция в области расологии — заспиртованные останки, свидетельствующие о дегенартивной природе еврейской расы. Он знаком со всеми ключевыми мыслителями своего поколения и рассуждая о своим сотрудничестве с Гитлером и даже попытками влиять на него, естественно, вспоминает о Хайдеггере. В 1939 году Вайцзеккер, осознав возможность военного применения цепной реакции, т.е. придумав идею бомбы, наносит спешный ночной визит своему другу философу Георгу Пихту. Вместе они формулируют выводы из этого открытия, сделанные вполне в духе аналитической позитивистской традиции ясности:

1) Если атомные бомбы возможны, то кто-то их изготовит.

2) Если бомбы будут изготовлены, то найдется тот, кто их применит.

3) Если дело обстоит так, то перед человечеством стоит выбор: либо оно откажется от института войны, либо уничтожит себя.

Вайцзеккер, которого американцы считали руководителем нацистского ядерного проекта, и который на самом деле им не был, все же легко может претендовать на статус самого опасного доцента философии в истории. Интересно, что, с другой стороны, именно излишняя отстраненность всех лидеров проекта привела к тому, что бомба в итоге не была создана, и немцы находилось очень далеко от решения этой задачи к 1945 году. Команда Гейзенберга и Гана состояла из блестящих теоретиков, имевших мало опыта в экспериментальной физике, промышленных технологиях и административной борьбе за ресурсы. Достаточно сказать, что немецкий ядерный проект курировался министерством образования.

Философы по своей безалаберности спасли мир от нацистской ядерной бомбы. Вспомним, что Гейнезберг тоже интересовался философскими вопросами. Все благодаря респектабельности нашего ремесла в Германии XX века.

Письмо Юргена Хабермаса к 90-летнему юбилею Карла Вайцзеккера.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

как философствуют кадилом и нагайкой

ilyin

Стараниями Никиты Михалкова русский философ-эмигрант Иван Ильин стал сейчас «любимым мыслителем Путина». По крайней мере, именно на него президент чаще всего ссылается в своих публичных речах.

Одно время здесь имели место некоторые колебания. Кастинг на роль любимого мыслителя проходили и Бердяев, и Константин Леонтьев, к слову, участник первой Крымской кампании 1853 года. Но все оказывалось не то. Кандидаты плохо подходили для решения насущных идеологических задач и демонстрировали опасное вольнодумство.

Философы вообще люди трудные для власти, их редко получается кооптировать с потрохами в текущую макиавеллиевскую игру. В этом смысле Михалков, давно пропагандирующий наследие Ильина, все сделал правильно. Определенно, ни один из русских интеллектуалов XX века не подходит для обоснования нынешнего политического порядка так, как Иван Ильин, самый догматичный из наших религиозных философов.

Фокус прост: когда вы не можете прямо ссылаться на православное вероучение как основу своей власти, используйте его светский коррелят. Мы говорим Иван Ильин, а подразумеваем Святую церковь.

Если бы не революция 1917 года, Ильин стал бы, вероятно, неплохим профессором правоведения и философии и занял свою нишу в кругу других профессиональных философов своей эпохи — Лосского, Шпета, Франка. Революция превратила Ильина сначала в активного политического диссидента, затем в арестанта, а после в изгнанника, пассажира знаменитого «философского парохода».

Но и на этом трансформации Ильина не закончились. В эмиграции он занял более-менее пустующее место идеолога ветеранских организаций Белого движения, мечтающего о реванше. В течение своей жизни философ в Ильине все больше мутировал в пропагандиста, автора боевых листков против Советской России. Коротких текстов, проникнутых рессентиментом и желчью, у Ильина накопилось огромное количество. Еще в 90-х была предпринята попытка издать его полное собрание сочинений, закончить которое никак не удавалось, так что в итоге оно насчитывало 10 основных и 16 дополнительных томов. После дефолта 1998 года эту увесистую пачку «духовного наследия» отдавали даром.

В начале своей карьеры Ильин успел написать разгромную рецензию на «Материализм и эмпириокритицизм», опубликованный впервые (Лениным) под псевдонимом В. Ильин. Злая ирония состоит в том, что профессор Иван Ильин со временем стал антиподом, карикатурной копией Ленина. Помимо чисто внешнего сходства и конспиративной деятельности в нейтральной Швейцарии во время мировых войн их объединяла бескомпромиссная ненависть к политическим оппонентам. Отличие состояло в том, что Ленин был за рабочих и крестьян, опирался на Маркса и победил в Гражданской войне. Ильин же был в стане проигравших, к которым к тому же примкнул уже после окончания схватки. Он выступал за помещиков и священников и опирался на русскую идею. Так что принять Ильина как «главного» в стране, которая привыкла поклоняться догматическому «марксизму-ленинизму» очень легко.

Академический философ, ставший поэтом и трибуном «Белого дела», — фигура уникальная. Другие белые поэты вроде Романа Гуля или Ивана Солоневича не имеют профессорской респектабельности Ильина. Ильин же сочетал в себе несочетаемые на первый взгляд качества. С одной стороны, он владел техникой философской аргументации, отточенной в Московском университете. С другой — его мироощущение оказалось достаточно примитивным для того, чтобы не заметить того, что подлинная трагедия России лежит вовсе не в одних большевиках, а возрождение России не в антибольшевизме. В этом он разошелся, например, с Булгаковым, Гайто Газдановым и даже с Николаем Бердяевым. Академические философы-эмигранты вообще не пошли за активистом Ильиным, казалось бы, своим коллегой. Ни Лосский, ни Франк, ни Сергей Булгаков не чувствовали себя настолько уверенно в роли проводников ясного политического курса.

В этом смысле очень показательна полемика, развернувшаяся вокруг книги Ильина «О сопротивлении злу силою», относящейся к его раннему эмигрантскому периоду (1925). Ильин со всей яростью обрушивается на проповедников этического толстовства, недопустимого и невозможного, по его мнению, в момент борьбы за судьбу родины. По сути, перед нами применение аппарата немецкой классической философии к обличению своих политических оппонентов на текущем историческом моменте, чем всегда так славились теоретики-большевики. Бердяев отреагировал чрезвычайно злой рецензией «Кошмар злого добра», где с первых строк заявлял, что «Чека во имя Божье более отвратительно, чем Чека во имя дьявола». Зинаида Гиппиус заявила, что Ильин стал «бывшим философом», а его текст представляет собой «военно-полевое богословие». Впрочем, Ильин нашел тогда союзников даже среди представителей умеренного крыла эмиграции вроде Петра Струве, да и сам за словом в карман не лез. В письме к митрополиту РПЦЗ Анастасию Ильин громит своих конкурентов-«ересиархов»:

«…я пытаюсь заткать ткань новой философии, насквозь христианской по духу и стилю, но совершенно свободной от псевдофилософского отвлеченного пустословия. Здесь нет совсем и интеллигентского «богословствования» наподобие Бердяева — Булгакова — Карсавина и прочих дилетантствующих ересиархов… Это — философия простая, тихая, доступная каждому, рожденная главным органом Православного Христианства — созерцающим сердцем…»

Обоснование философии и одновременно политического курса лежит не просто в вере, но в вере, санкционированной институтом церкви. На подобных принципах строятся главные теоретические работы позднего Ильина, «Аксиомы религиозного опыта» и «Путь к очевидности». В первой из них Ильин предлагает проект описания религиозного переживания, понятого как фундамент человеческого пребывания в мире и одновременно социальных отношений. Кто не верит в Бога, тот, по Ильину, разумеется, не сможет понять природы России. Во второй — задает свою методологическую программу: философия ищет пути возрождения духа, целью философского знания является очевидность, последняя раскрывается в традиционных ценностях.

В целом Ильина можно охарактеризовать как типичного консервативного философа своего времени. Герметичные, полные метафизики и даже мистицизма тексты Ильина строятся вокруг аксиом, принятие которых автоматически означает признание убедительности его выводов. Понятия, которыми он оперирует — «вознесенный дух», «созидающее сердце», «живое дуновение Бога на земле», — могли бы легко найти свое место в текстах любого, скажем осторожно, правого мыслителя XX века, к примеру, барона Юлиуса Эволы. У Ильина вообще не было серьезных разногласий с фашизмом, но об этом написано уже довольно много. Дело не в том, кому симпатизировал Ильин, но в том, что его мировоззрение в принципе типологически является мировоззрением правого радикала.

В политических работах Ильин высказывался вполне определенно. В «Пути духовного обновления» (1937) он заявляет, что для этого самого обновления России необходимы: вера, любовь, свобода, совесть, семья, родина, национализм, правосознание, государство и частная собственность. Если не считать случайно затесавшуюся сюда свободу, понятую, разумеется, прежде всего как свободу от большевизма, то перед нами список, идеально подходящий для немедленного всасывания в идеологию нынешней российской элиты. «Благочинный ленинец» Ильин, философ кадила и нагайки, блестяще подходит для ответа на вопросы, которые по-настоящему волнуют наших новых консерваторов. Почему находиться у власти им необходимо по возможности всегда, почему все вокруг должно принадлежать уважаемым людям и почему, наконец, народ должен покорно принять свою судьбу, в любви, вере и смирении.

Цитировать Ильина в качестве неоспоримого обоснования, как цитировали в советских учебниках Маркса и Энгельса, — значит занимать сторону в гражданской войне и объявлять ее незавершенной. В раннем эссе «Родина и мы» Ильин горько пишет об утрате родины. Теперь, через его цитаты, родины хотят лишить всех его идеологических противников, большевиков, либералов или атеистов.

Диссертация молодого философа Ивана Ильина, еще не ставшего агитатором, была посвящена Гегелю. В битве правых и левых гегельянцев, развернувшейся однажды под Сталинградом, профессор Ильин был отнюдь не на стороне последних.

Текст на сайте «Новой газеты».

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

любите npc ваших

skyrim avatar

Skyrim можно использовать как учебник по философии Сартра. Первая параллель ясна, огромный мир, в котором действуешь и принимаешь решения только ты, который ждет только твоих действий и меняется в соответствии с ними, является метафорой ключевых понятий экзистенциализма — тревоги и одиночества.

Главная проблема экзистенциализма, принятого всерьез, заключается в невозможности отказа от действия и выбора — сжав зубы, без тени иронии, в состоянии вечной мобилизации, мы вынуждены идти в мир или отказываться от такого подхода, создавая тем самым себя. Тебя слишком много в этом мире, ждущим твоих действий, в нем нет никого кроме тебя.

В Skyrim вы можете отказаться от выполнения квестов и собирать травы в долинах, но это ничего не изменит, мир отказа от выбора тоже станет выбором.

Что более важно — это столкновение героя с NPC, Non-Player Characters, жителей игрового мира, которые заняты всегда одним — они ждут вас, чтобы дать вам задание или быть вами убитыми. NPC иллюстрация к категорическому императиву, это всегда средства, и никогда не цель.

Жизнь среди NPC является более глубокой метафорой драмы человеческого существования. Реально существует только наша жизнь, наши события, наш выбор. А по отношению к фигуре Другого мы испытываем радикальное отчуждение — нет никого подобного, равнозначного нам. Жизнь Других — лишь декорация к нашим поступкам, надеждам и страхам.

Габриель Марсель, должно быть, нашел бы выход и здесь. В одном из дополнений Skyrim нужно предусмотреть возможность любви. Любовь к NPC-Другому делает его жизнь более значительной и реальной, чем твоя собственная. Любовь разрывает цепь отчуждения, возвеличивает Другого и заставляет смотреть на мир его глазами. Любовь романтическая ли, божественная. Возлюбите NPC ваши как самого себя, скажет вам Марсель.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

о философском позоре

713653_900

Мирный житель Москвы Бородай в окружении мирных жителей Донецка, готовых до конца стоять за свою землю

Многие считают, что занятия философией непременно требуют некоторой заторможенности, велеречивости, что философ — это человек, который ни в чем не участвует и говорит о случившемся когда-нибудь потом. Предполагается, что заторможенность возникает от глубоких, тщательных мыслей, и тот, кто выдержал такую паузу в любой ситуации — самый лучший философ.

Так возникает фигура тошнотворного сюсюка, который вещает с кафедры о бытии, и никогда не рискует свои тезисы как-то конкретизировать — чтобы какой беды не вышло. Самую великую паузу держат нормальные российские философы, которые умудряются не говорить ничего десятилетиями.

А я думаю, обращаясь к великой традиции Диогена, Спинозы, Фуко, философия иногда может состоять как раз в том, чтобы, не сходя с места сказать нечто простое и ясное. Ценность этого высказывания, как правило, определяется рисками, который принимает на себя говорящий.

В некоторых обстоятельствах этот вопрос становится критическим. В медленную осторожную задумчивость сейчас предлагают поиграть наемные, платные и искренние спикеры тех ребят, которые нагадили, и не знают, что теперь делать.

Как кот медленно отходит от разбитой вазы, изображая на физиономии крайнюю степень задумчивости и изумления, так и маленькие Гиркины предлагают «не спешить с выводами». А персонально мне — не порочить честное имя философа. Заняться вон феноменологией, вместо того, чтобы задавать слишком простой вопрос: «Что же вы делаете, дегенераты?»

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

философы против курсеры

Очень показательная история про MOOC и университеты, которых в ближайшее время будет больше, и которые очень скоро докатятся и до нас — а до Вышки в России в первую очередь.

Университет Сан Хосе заключил договор с платформами edX и Udacity — об использовании их в образовательном процессе для сокращения расходов и увеличения числа студентов, успешно закончивших курс. Сначала эксперимент распространялся на компьютерные науки и, показав там хорошие результаты, был расширен на гуманитарные, математические и управленческие дисциплины.

Все шло хорошо, до тех пор как не взбунтовались местные философы (никогда, кстати, не слышал о представителях департамента философии из Сан Хосе). Философы выступили с манифестом, интуитивно очень понятным и достойным: их претензии касалось того, что изучать со студентами чужой курс, сделанный онлайн, ниже их достоинства, и ведет к разделению университетов и преподавателей на две категории — звезд, которые делают MOOC, и их элитных студентов, и тех, кто смиренно смотрит и комментирует в аудиториях их звездные лекции. Философы из Сан Хосе не хотят быть на подтанцовках и требуют автономии в рамках учебных программ. Особенно их раздражает, что им навязали MOOC-курс из Гарварда — о справедливости. Вот уж несправедливо!

Требование с одной стороны понятное, а с другой несколько странное и отчасти даже постыдное. Увы, но у нас то же самое в течение ближайших трех лет громыхнет намного сильнее.

Во-первых, положа руку на сердце, университет Сан Хосе и так не Гарвард, т.е. разделение между университетами уже существует. Но можно говорить, что теперь оно усиливается. Возможно, это плохо. Но осмысленно выглядит и обратное: если гарвардские курсы становятся доступны в Сан Хосе, то разрыв стратегически уменьшается.

Во-вторых, философам из Сан Хосе никто при этом не запрещает сделать собственный MOOC-курс и конкурировать с профессором Сэнделом из Гарварда на поле более внятного, талантливого изложения теории справедливости (или любой другой темы — нельзя сказать, что философских курсов в MOOC сейчас избыток). Т.е. иными словами, чего они хотят — так это, чтобы такой острой конкуренции у них не было, и нахождение в Сан Хосе давало гарантии защищенности от атаки конкурентов из Гарварда, как это было всегда.

В-третьих, концептуально тезис о том, что некая технология распространения знания может быть несправедливой, вообще своего рода трагикомедия. Представим себе философов из Аттики в V веке до нашей эры, которые резко выступали против распространения письменности на том основании, что философы делятся на две категории — звезд, которые поставляют тексты из Милета и Сицилии, и всех остальных, которые вынуждены их комментировать. Разве это не нарушает академических свобод? Хотя, такого понятия, как и профсоюзов, кажется, еще не было. Но, словом, разве не унизительно, что мы вынуждены изучать чьи-то тексты, а не рассказывать студентом сплошной поток своих гениальных мыслей? Особенно цинично, когда дело касается теории справедливости.

Предлагаю философам из Сан Хосе побороться против письменности, а не размениваться на ерундовые частности вроде MOOC. Тем более, что древняя традиция такой борьбы и правда спит внутри философии.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

жижек всё

t2quKyzfQ1U

Жижека за последние годы на русском языке издали страшное количество, это коммерческий товар. В отличие, кстати, от скучной академической философии, которая остается чаще непереведенной и неизвестной местным мыслителям (спроса в Москве со стороны шибко умных хватает только на Жижека). Каждый следующий том становился событием. Я видел, как на одном книжном фестивале на стенде издательства “Европа” висело объявление “В продаже имеется свежий Жижек”. Я представлял, как знакомый продавец вылавливает свежего Жижека из цистерны большим сачком и отдает на вес людям. И вот все это стухло.

Это стало ясно, когда очередного Жижека издали в Екатеринбурге в издательстве “Гонзо”. Речь идет о сборнике статей под заголовком “Киногид извращенца”, одноименном с соответствующим фильмом. Здесь Жижек делает все то же самое, что и раньше, и также хорошо. Но это не имеет никакого значения, потому что каждый теперь сам себе Жижек. Жижек научил нас препарировать массовую культуру, имея в качестве скальпеля Маркса, в качестве зажима Гегеля и в качестве тампона Фрейда. Этот Жижек больше не нужен.

В книге есть несколько новых статей, например, заметка Жижека о Тарковском, но проблема в том, что каждый может сесть, и написать несколько эссе на тему “Что бы Жижек наш сказал о Тарковском”, и не окажется совершенно уж не прав. Сбылась мечта аналитических философов — о создании робота-Спиршейка, который пишет пьесу “Спамлет”, которая ничем не хуже “Гамлета”, как мы его знаем, даже если чуть другая.

И получается, что главный текст в “Киногиде извращенца” написан не Жижеком, а доцентом факультета философии НИУ ВШЭ Александром Павловым. Павлов поступил с Жижеком как Михайлов с Хайдеггером. Рассказал о его первой книге, показал, как Жижек вырос, как у него отросли рефлексивные ручки, клешни и усики, как он был, наконец, признан сообществом в качестве авторитетного киноведа. Существуют, поясняет Павлов, уже и журналы по жижековедению. И все статьи написаны, все кофе-брейки на конференциях проведены.

Жижек всё // The Vyshka

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

техноненависть или как полюбить сейфы

img_20140506_165929-1050x953

- Такой вещи как интернет просто не существует, — говорит молодой человек в очках, развалившийся на диване. Это не очередной провинциальный гуру, а, наоборот, респектабельный и в меру популярный американский журналист Евгений Морозов, выходец из Белоруссии, который к тридцати годам сделал себе отменную карьеру публичного интеллектуала — история сама по себе достаточно захватывающая.

Обе книги Морозова не переведены на русский язык. Я наводил справки: некоторые российские издатели выкупили на них права, но пока ничего не опубликовали. А время, между тем, тут летит быстро: никто не знает, какие войны новых луддитов с солюционистами развернутся завтра. Поэтому очень здорово, что первая публикация Морозова в России все-таки состоялась усилиями партизанского анархического издательства Common place, сотрудничающего с легендарным магазином “Фаланстер”.

“Техноненависть” составлена из 11 статей Морозова, опубликованных в последние годы в ведущих американских изданиях, редакторского послесловия и рецензии Дмитрия Ракина, опубликованного год назад на моем сайте mnenia.ru. В целом как раз то, что нужно современному читателю: формат фаст-ридинга высокой умственной емкости. Первая статья тут, к примеру, посвящена тому, как мы проследуем в обратном пути по сравнению с Буддой Гаутамой, в цифровой дворец улучшенной реальности, где умные очки или контактные линзы будут ретушировать для нас в реальном времени все некрасивое в окружающей городской среде (например, бомжей). В сборник вошла и моя любимая статья Морозова “Смерть киберфланера”, рассказывающая об изменениях нашего отношения к интернету по аналогии с судьбой фланера — одинокого городского наблюдателя, появившегося и погибшего в позапрошлом веке.

Повсеместная рационализация жизни города превратила фланерство в подпольное увлечение, вынудив многих его подвижников предаться “внутреннему фланерству”, вершину которого представляло добровольное отшельничество Марселя Пруста, закрывшегося в своей комнате, обитой пробковым деревом для лучшей звукоизоляции”.

Морозов, несмотря на свой скепсис в отношении интернета, ведет весьма примечательный твиттер, в котором он шутит, например, про Эрика Шмидта (Google) и Карла Шмитта (политическая философия, Третий Рейх). Я знаю только один похожий проект: компанию Морозову составляет филолог-германист Эрик Яросински, более известный как @NeinQuarterly (читайте заметку о Яросински в The New Yorker, это, кстати, еще и интересный пример рефлексии традиционного СМИ о новых медийных форматах) . Вместе они одно время устраивали у меня в ленте настоящий карнавал на тему критической теории, философии языка и теории интернета, но в последнее время Морозов реже появляется в социальных сетях.

The Вышка

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.