?

Log in

No account? Create an account
inchief

kmartynov


равновесие с небольшой погрешностью


Категория: финансы

очень плохо сделано в китае
inchief
kmartynov

Пол Мидлер “Плохо сделано в Китае”. СПб: БХВ-Петербург, 2012.

Пол Мидлер, специалист по истории и культуре Китая, в течение двух десятилетий работает консультантом, представляющим интересы американских компаний-импортеров в КНР. Его работа, посвященная критике молодого китайского капитализма, стала международной сенсацией. The Economist и другие влиятельные издания включили ее в список лучших книг 2011 года, а в самом Китае она так и не нашла издателя из-за возможных санкций со стороны правительства.

Текст Мидлера читается как классический авантюрный роман. Представьте себе, что китайский таксист в Шанхае везет вас из аэропорта в отель. Вы договорились о цене в 20 долларов, но на глухой темной дороге китаец внезапно останавливает машину и заявляет, что он не может ехать дальше. Вот за тридцать долларов, наверное, он смог бы найти верный путь. Что вы станете делать? Спорить о цене и привлекать к разбирательству полицию? Это неправильный ответ, поскольку полицейский вряд ли встанет на вашу сторону. Искать новое такси среди ночи? Издержки будут слишком велики. Если вы достаточно пожили в Китае, говорит Мидлер, то вы знаете верное решение. Нужно согласиться с новыми требованиями таксиста, а потом, когда вы счастливо доберетесь до отеля, вручить ему изначально оговоренные 20 долларов. Эта китайская мудрость, увы, распространяется и на отношения между импортерами и местными производителями.

Стратегия последних, как показывает Мидлер, заключается в том, чтобы предлагать крупным международным компаниями заниженные цены на производство промышленных товаров на территории Китая с тем, чтобы затем постараться извлечь для себя двойную выгоду. Китайский производитель косметики, или игрушек, или промышленного оборудования может поставлять все эти вещи за себестоимость, однако это отнюдь не пример альтруизма или нерасчетливости. Дело не только в том, что на китайском рынке высокая внутренняя конкуренция за международные контракты. Главный ответ связан с тем, что любой китайский производитель, который вроде бы работает себе в убыток, в действительности постоянно манипулирует качеством произведенных товаров, изменяя по своему усмотрению их параметры и экспериментируя с их ингредиентами.

Если вы производите в Китае линейку шампуней, рассказывает Мидлер, вы никогда не можете быть уверенным, что это именно тот шампунь, который вы заказывали. Производитель может добавить туда более дешевый краситель или изменить форму флакона, а “честно сэкономленные деньги” положить себе в карман. Производство в Китае легко организовать (“все, что нам нужно, – это образец”, – любят повторять китайцы), в Китае нет никаких разрешительных и контролирующих государственных органов, никаких лицензий, и именно за отсутствие всего этого (а вовсе не за дешевизну рабочей силы) любят эту страну иностранные импортеры.

Однако в дальнейшем сотрудничество с китайцами для западных компаний превращается в настоящую войну на истощение. Китайские представления о деловой этике не предполагают запретов на обман партнера, при условии, что он его не заметил. Китайцы также очень любят “улучшать” товары, заказанные им американцами или европейцами. От мошенничества со стороны китайских подрядчиков не застрахованы даже крупнейшие корпорации. Пример – гигантский скандал в 2007 году вокруг свинца в игрушках производителя куклы “Барби” компании Mattel, когда с рынка было отозвано более 18 млн изделий.

Чем увереннее чувствует себя производитель, тем больше “экономии” такого рода он может себе позволить. Мидлер считает, что это целенаправленная стратегия, столь же популярная у китайцев, как и массовое и креативное производство подделок, чем в Китае, в отличие от других стран, гордятся.

Но манипуляции с качеством товаров – это еще не все. Готовность китайцев работать без прибыли проще объяснить, если мы посмотрим на реальную структуру их экспорта. Китай производит множество товаров, но практически не создает новых разработок. Все произведенное на территории страны – это копирование западных решений. Работая с крупными международными корпорациями, китайские подрядчики получают доступ к новейшим технологиям, идеям и материалам, которые они затем используют для создания собственных изделий, предназначенных для экспорта в страны “третьего мира”. Манипуляции с качеством и воровство – вот основа китайского экономического чуда, резюмирует Мидлер.

“Плохо сделано в Китае” разрушает главный миф современности, посвященной этой стране. Мы привыкли думать, что в Китае отличная экономика и очень плохая политика. Что уничтожение демократических свобод и социальное неравенство сочетается с невиданным ростом ВВП, который безудержно тащит мировую экономику ко все новым и новым высотам (об этом в контексте потребительской культуры нового Китая см. книгу Карла Герта “Куда пойдет Китай, туда пойдет мир”: Пер. с англ. Н. Мезина. – М.: ООО «Юнайтед Пресс», 2011. – 271 с. ). Мидлер мало говорит о политике, но демонстрирует, как в самом сердцу китайского чуда – экспортной промышленности страны – пролегает огромный рубец. Отсутствие технологической креативности и общепринятой деловой этики делает вывод мирового производства в Китай рискованной авантюрой, а всех нас – заложниками этого решения “невидимой руки рынка”. В самом деле, когда китайцы предложили американским компаниям выгодные контракты, никто не мог проследить долгосрочных последствий этого выбора. Теперь мировая экономика, по всей видимости, обречена зависеть от Химерики (Chimerica) – удивительного финансового симбиоза двух стран-антагонистов, описанного известным историком Нейлом Фергюсоном.

Мидлер не профессиональный журналист, но и не кабинетный ученый. В его книге вы не встретите ссылок на многочисленные научные труды, а все повествование строится как набор иллюстраций. Как, где и когда американские импортеры пытались заработать на китайцах, и что китайцы предпринимали в ответ, – вот основной сюжет этого текста. Его было бы полезно прочитать и российским чиновникам: условия для инвестиций, как показывает опыт Китая, создаются, когда этих чиновников совсем не видно.

http://morebo.ru/books-all/item/1345934245275

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


китая не существует
inchief
kmartynov



Карл Герт “Куда пойдет Китай, туда пойдет мир. Как китайские потребители меняют правила игры”. М: United Press, 2011.

Современный Китай – один из главный поставщиков мифов для массового сознания. Все что-то слышали об этой стране, но на проверку большинство наших сведений оказывается неточными либо откровенно ложными. Объяснение этому феномену также легко находит себя в сфере мифов. Всем известно, что Китай остается самодостаточной культурой, не слишком открытой для чужестранцев, даже несмотря на то, что в последние годы туризм стал важной статьей дохода для китайского бюджета.

Иероглифическая письменность и история страны, которую почти не преподают в европейских университетах, в какой-то мере действительно создают пропасть, перебраться через которую довольно трудно. Карл Герт, профессор современной китайской истории из Оксфорда, стал одним из представителей западной культуры, которые отважились на этот подвиг. В отличие от большинства европейцев и американцев Герт не стал искать следы дао или конфуцианской мудрости в седой китайской старине. Он обратился к более животрепещущему вопросу: как в последние двадцать лет формируются потребительские вкусы миллионов китайцев, лишь недавно вышедших из эпохи тотального дефицита времен культурной революции. Книга Герта рассказывает о том, что китайцы любят есть, слушать, смотреть и носить. Как они предпочитают тратить деньги.

Не без некоторых оснований Герт считает, что в самом ближайшем времени нам придется ориентироваться на вкусы простых китайских обывателей, ведь именно они будут обеспечивать спрос на голливудские фильмы, французский коньяк и автомобили “Бентли”, не говоря уже о всех прочих вещах. Ну а решая эту свою основную задачу, автор мимоходом призывает нас распрощаться с некоторыми мифами о Китае.

Один из этих мифов – это интерпретация восстания на площади Таньаньмэнь в 1989 году. Традиционная версия гласит, что речь шла о попытке демократического мятежа против авторитарного китайского правительства, об этаком российском путче 1991 года наоборот. Таньаньмэнь-1989 любят все. Патриоты и консерваторы находят в нем утешение (“можно было спасти страну, если бы только в нужный момент вывести войска на улицы и быть решительным”). Демократы вновь и вновь пересматривают знаменитое видео, запечатлевшее мужчину с авоськой, преграждающему путь танку, и предаются мечтам об альтернативном Китае, где соблюдаются права человека и нет цензуры. Однако правда состоит в том, утверждает Герт, что бунт был связан не с требованием абстрактных демократических свобод, но с протестами населения против экономической политики правительства, по сути – против предложенной им модели рыночных реформ. Истинной причиной недовольства населения стал чудовищный разгул рэкета и бандитизма, от которого страдали сотни тысяч представителей мелкого бизнеса по всей стране. Китайцы, вышедшие на площадь в 1989 году, требовали не свободы, а порядка.

Но вернемся к потребительскому рынку Китая. Изучать его структуру, объем и особенности полезно именно в момент роста панических настроений в мировой экономике. Если кто-то и спасет нас от финансового коллапса, глубокомысленно заключают гуру из Financial Times, так это новый китайский потребитель, растущий спрос которого даст работу всему миру на многие годы вперед. Китайцы потребляют больше – мир развивается. Вот как звучит нехитрый лозунг процветания планеты на ближайшие десятилетия. Бонзы из КПК, сочетающие радикальную экономическую политику с не менее радикальной политической повесткой, сегодня отлично понимают это. И от риторики экономии, образа китайца-производителя государственная пропаганда в Китае переходит к риторике потребления, к китайцу-владеющего-вещами. Пока для этого есть много помех: и нищета сельского обывателя, и традиционная китайская бережливость (семьи в Китае откладывают от четверти до половины своего дохода, в то время как, например, США эта сумма составляет не более 1%). Но трудности на пути развития потребительской культуры, вероятно, будут с успехом преодолены, что уже сейчас можно наблюдать на примере наиболее успешных китайских городов вроде Шанхая и Гонконга.

Во времена Мао, пишет Герт, признаком достатка являлись “четыре, которые крутятся”: часы, велосипед, швейная машинка и радио. Семья, обладавшая ими, считалась зажиточной. Сегодня правительство утверждает, что примерно 430 млн китайцев относится к местному среднему классу. К нему в Китае причисляют все домовладения, обладающие девятью электрическими устройствами (телевизором, холодильником, стиральной машиной, телефоном и мобильным телефоном, стереосистемой, DVD-плеером, кондиционером и микроволновкой). С таким числом потребителей Китай может с уверенностью смотреть в будущее – его промышленность, давно обеспечивающая потребности американцев и европейцев, очень скоро сможет найти новые рынки сбыта и дома.

В центре потребительской культуры находится священный образ автомобиля. Именно вокруг этой мечты обывателя выстраиваются все остальные ценности товарного капитализма – свобода, независимость, мобильность. Китай не становится исключением, и на сегодняшний день автомобилизация страны развивается как количественно, так и качественно. Не только китайцев-автомобилистов становится больше, но и китайские автомобильные бренды стараются повторить успех японских и корейских конкурентов. Очень скоро мы будем ездить на Chery и Great Wall, вот увидите.

Законодателем мод на рынке потребительских товаров и услуг для континентального Китая стал Тайвань. Именно отсюда вглубь страны распространяются “традиционно китайские” сетевые рестораны, здесь записываются самые отвязные поп-звезды, поющие на мандаринском, остров обеспечивает страну самыми масштабными и стабильными инвестициями. Консюмеризм примеряет два режима, разделенные некогда гражданской войной, и оказывается более действенным средством ведения переговоров, чем Китайская освободительная армия.

Молодые китайцы, говорит Герт, сегодня предпочитают покупать повседневные товары в крупных сетевых магазинах, таких как Wal-Mart, которые вытесняют традиционные китайские магазинчики. Теперь можно жевать рис, не опасаясь, что между зубов попадет случайный камешек (согласитесь, огромный прогресс!). А вот что у китайцев пока получается плохо, так это формирование собственных брендов. Местные компании, как правило, не в состоянии обеспечить современный уровень стандартизации и унификации при высоком уровне качества. Это значит, что львиная доля прибыли от продажи произведенных в Китае товаров, сегодня достается иностранным корпорациям. Китайцы, к примеру, не имеют ни одного общенационального бренда чая, поскольку качество готового продукта очень отличается даже у одного и того же производителя. Этим уже пользуются английские поставщики, старающиеся прибрать к рукам огромный китайский рынок чая.

Если не получается создать бренд, то можно его купить. Самый известный пример такой сделки – это история продажи бизнеса персональных компьютеров IBM китайской компании Lenovo. Но пока, жалуются китайцы, нельзя сказать, чтобы “китайское” означало “лучшее”. Во многом это связано с огромным рынком подделок, которыми так славится Китай. На сегодняшний день, власти Китая, особенно на местах, смотрят на производство подделок сквозь пальцы, тем более, что зачастую это может происходить на тех же сборочных линиях, где делается оригинальный товар. Подделки выгодны всем – китайские производители не тратятся на рекламе, покупатели экономят, власти получают щедрое вознаграждение за молчание. Подделывают все – начиная от батареек Duracell и заканчивая телефонами Apple. Времена неумелых подделок, разваливающихся еще на прилавке в руках покупателей (Soni, Abibass), давно прошли. Более того, в Китае появилась даже целая культура шаньчжаев – изначально этим термином назывались высокогорные крепости, где разбойники могли укрыться от властей. Сегодня шаньчжай – это подпольная фабрика, торгующая высококлассным и дешевым товаром, весьма любимым местными потребителями.

Герт завершает свой обзор традиционными сетованиями о запредельно высокой экологической цене китайского потребительского общества. Но мне кажется, в книге не хватает еще одной, финальной главы. В ней автор мог бы рассказать о том, что картина современного Китая, написанная в консюмеристской перспективе, выводит на чистую воду многочисленные шарлатанские рассуждения о “непостижимой китайской душе”, “загадочном пути Китая” и “самобытности древней цивилизации”.

В действительности китайцы, как и все жители планеты, хотят вкусно есть, быстро ездить, пользоваться красивыми вещами и иметь доступ к нескончаемому потоку развлечений. Поэтому когда Китай начнет формировать потребительскую культуру нашей планеты, мы не заметим в ней решительно никакой перемены. Пора признать, что “Китай”, о котором мы мечтали, – лишь иллюзия.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


неомеркантелизм плюс реиндустриализация
inchief
kmartynov
Сегодня вечером в "Циолковском" обсуждают важную работу Эрика Райнерта "Как богатые страны стали богатыми и почему бедные страны остаются бедными". В дискуссии принимают участие издатель книги в России Валерий Анашвили и Борис Кагарлицкий.



Рецензия на книгу Эрика С. Райнерта “Как богатые страны стали богатыми и почему бедные страны остаются бедными”. М.: Издательский дом ГУ-ВШЭ, 2010.

Норвежского ученого Эрика Райнерта можно назвать ревизионистом от экономической истории. При этом в качестве ортодоксии, разумеется, выступают сегодня “неолиберализм”, то есть учение о том, что богатство и процветание является следствием свободной торговли и максимальной дерегуляции рынка. Тезис Райнерта состоит в том, что неолиберальная доктрина является ложной: в действительности, утверждает автор, богатство национальных экономик связано с комбинацией умеренного протекционизма, государственного регулирования и масштабных целевых инвестиций. Книга Райнерта была очень тепло принята в неокейнсианских и марксистских кругах, однако даже самые отъявленные “неолибералы” предлагают относиться к Райнерту серьезно. Ведь в отличие от большинства критиков laissez faire автором движет не идеологическая ангажированность, но тщательное изучение истории экономики. Согласно Райнерту, этот взгляд в прошлое делает очевидным, что роскошь свободной торговли доступна лишь индустриально развитым странам, а для всех остальных единственным рецептом остается старый добрый меркантилизм. Даже если построения Райнерта в итоге будут признаны ложными, они определенно заслуживают самого пристального внимания. Как показывает опыт отечественных дискуссий о начале Великой Отечественной войны, ревизионизм заставляет ортодоксов тщательнее делать свою работу. А это, в свою очередь, способствует росту научного знания и прогрессу.

Как известно, источником богатства современного мира была промышленная революция. К концу XVIII века жизнь обычного крестьянина в Западной Европе мало чем отличалась от жизни китайца и или индуса. Однако уже несколькими десятилетиями спустя разрыв начал нарастать. Европейцы богатели. Первый переход такого типа случился в Англии, и вопрос о том, почему это произошло именно в этот момент времени и в конкретном месте до сих пор является одним из самых интригующих в экономической истории и социологии. Вслед за Англией в гонку за создание национальной промышленности вступили другие страны, причем некоторые из них, такие как Южная Корея, сделали это совсем недавно. Вне зависимости от времени начала, констатирует Райнерт, всякая первичная индустриализация осуществляется под защитой протекционистских тарифов, прямых субсидий или передачи технологий извне. Лишь затем наступает момент, когда достаточно развитая экономика начинает свою поступательную интеграцию в процесс свободного обмена товарами с другими экономиками, находящимися на эквивалентном уровне развития. В качестве типичных примеров такого развития Райнерт указывает на индустриализацию США в XIX веке, а также на план Маршалла по послевоенному восстановлению Европы.

Фундаментально ревизионистский тезис Райнерта сводится к тому, что развитые страны нуждаются в совершенно иной экономической политике по сравнению с бедными странами. В интересах бедных стран препятствовать определенным видам торговли, таким как экспорт сырья и импорт промышленных товаров. Дешевые импортные товары, которые обмениваются на мировом рынке на сырье, ведут к негативным последствиям для национальной экономики: стагнации собственной промышленности, истощению запаса минеральных ископаемых, эмиграции из страны наиболее образованной части населения. Развития не происходит, вместо этого политика свободной торговли для бедной страны ведет лишь к краткосрочной минимизации социального недовольства.

В этом, согласно Райнерту, кроется разгадка известного экономического парадокса, согласно которому страны, богатые природными ресурсами, имеют меньше шансов на успех собственной индустриализации. Если у вас мало природных ресурсов, вы просто вынуждены вести на внешнем рынке правильную торговлю: то есть ввозить в страну сырье и экспортировать промышленные товары. Этот парадокс и его политические последствия, кстати говоря, подробно анализировался в книге Егора Гайдара “Гибель империи”. Думается, что Райнерту было бы о чем поспорить с отечественным экономистом.

Протекционизм на ранней стадии индустриализации является, по Райнерту, ключевым фактором, позволяющим получить от прибыль от национальной промышленности. Эта прибыль, в свою очередь должна быть реинвестирована в новые технологии. Когда модернизация завершена, необходимость в защитных мерах отпадает, и они начинают негативно сказываться на экономическом росте. Автор утверждает, что протекционизм может быть позитивным (как в некоторых странах Юго-Восточной Азии) и негативным (как в Латинской Америке). Кроме того, страны, которые начинают индустриализацию без поддержки извне, обязаны иметь доступ к крупным (внутренним или внешним) рынкам. Ключевой проблемой при этом является вопрос о том, в какой именно момент национальная экономика должна переходить от протекционизма к laissez-faire. Райнерт демонстрирует, что слишком поздний переход такого типа способен привести к стагнации экономики. Слишком ранний переход, однако, приводит к деиндустриализации, падению уровня заработной платы и социальному недовольству.

В сущности, соответствующие пассажи книги Райнерта прямо указывают на опыт российского перехода к рынку. К 1991 году наша страна имела очевидно неконкурентноспособную промышленность, так что либерализация экономической политики, пусть и неполная (в ВТО мы так и не вступили, в конце концов), обрекла отечественную индустрию на гибель. В то же время, как подчеркивает автор, лучше иметь неэффективную промышленность, чем не иметь никакой. Райнерт указывает, что бывшие советские республики, включая Россию, в 80-е годы были более развитыми государствами, чем сегодня. Деиндустриализация привела к депопуляции, а единственным плюсом оказалось, как и предсказано теорией Райнерта, краткосрочное насыщение потребительского рынка импортными товарами.

Основная проблема здесь заключается в том, что в стратегической перспективе деиндустриализация всегда оборачивается разрушением общественных
институтов. Во вполне марксистском духе Райнерт доказывает, что способ производства определяет социальные формы, а технологии и массовое промышленное производство являются ключевыми факторами, влияющими на рост общественного благосостояния, стабильность прав собственности и правление закона в обществе. Россия, таким образом, находится сегодня в состоянии барона Мюнхгаузена, все глубже погружающегося в болото. Экономическая модернизация невозможна без политических институтов, гарантирующих права собственности, а сами эти институты не могут появиться без мощной и современной национальной промышленности. “Создание и защита промышленности является созданием и защитой демократии”, - заключает Райнерт, предлагая российским баронам засучить рукава и крепко вцепиться себе в волосы. Норвежский экономист дает нам готовый рецепт развития: модернизация - это неомеркантилизм плюс реиндустриализация всей России. Впрочем, вряд ли неолиберальные ортодоксы в российском правительстве прислушаются к этим словам.

Райнерт заметил бы в этой связи, что они (как и все остальные ортодоксы) находятся в плену рикардианского мифа, предполагающего, в частности, что не существует качественной разницы между различными видами экономической деятельности. Центральное положение этого мифа таково: если мы оставим рынок в покое, он якобы постепенно выровняет различия между корпорацией Apple и жителями заполярных военных городков, занятых в натуральном хозяйстве. То, что этого не происходит в реальности, объясняется в рамках соответствующей мифологии постоянным вмешательством государства в экономику.

Однако даже если предположить, что просвещенные неомеркантилисты, подготовленные Райнертом, одержали в российском правительстве верх, путь России к процветанию все равно не будет простым. Все дело в том, что догонять развитые страны сегодня намного труднее, чем в прошлом. И для этого существует несколько объективных причин, перечисленных в книге. Во-первых, инновационная экономика оказывает двоякое влияние на рынок. Инновационные продукты позволяют компаниям получать высокие прибыли и, соответственно, увеличивать заработные платы своих сотрудников. Типичным примером тут может выступать технология поиска информации, используемая Google. Однако те же самые инновации могут приводить к падению прибыли в других отраслях промышленности. При помощи Google мы можем легко узнать, где купить самые дешевые авиабилеты, а это определенно снижает возможности авиаперевозчиков получать высокий доход. Во-вторых, на пути экономического развития сегодня стоит интеллектуальная собственность. Райнерт отмечает, что рост числа продуктов, защищенных авторскими правами, патентами и являющимися собственностью брендов, увеличивает разрыв между богатыми и бедными странами. Известный пример связан с усилиями фармакологический промышленности богатых стран по защите прибылей за счет запрета на производство дженериков. В-третьих, развитие современной индустрии движется от модели единого сборочного конвейера или производства к модульной системе, в рамках которой производство продукта распределено по планете, что делает его более прибыльным для развитых стран. В-четвертых, индустриализация современного типа способна обеспечивать рабочими местами все меньшее количество населения за счет автоматизации производства. Это усложняет задачу первичной индустриализации, сужая возможности внутреннего потребительского рынка и обостряя социальные проблемы. В-пятых, обучать высококвалифицированных рабочих для промышленности стало еще труднее и дороже, чем в прошлом, хотя их требуется меньше. И как со всем этим будут справляться Эфиопия, Индия или Россия, совершенно не ясно.

Книга Райнерта содержит в себе огромное количество фактов, теоретической информации, но кроме того - азартный дух интеллектуального бунтаря, призывающего думать самостоятельно и отвергать любые авторитеты. “Не делайте то, что вам говорят американцы, просто делайте то, что они делали сами”, - заключает Райнерт. Надо признать, что перевод этой книги на русский язык получился очень уместным и своевременным.

Источник: "Пушкин", №2, 2010

http://liberty.ru/columns/Kozlinaya-pesn/Neomerkantilizm-plyus-reindustrializaciya

"десятые" now
inchief
kmartynov
История ничему не учит наших экспертов и аналитиков. Именно об этом свидетельствует начавшаяся на текущей неделе публичная полемика между Виталием Ивановым и Алексеем Чадаевым. Причем в роли слепца, ведущего публику в пропасть, выступает в ней именно Иванов. Для него – и здесь он выражает настроения определенной политической группы – 2005-2007 годы являются своеобразным «золотым веком», когда нефтедоллары росли буквально на деревьях, и когда в результате было достигнуто относительно высокое благосостояние россиян и пресловутая политическая стабильность. Иванов мечтает о том, чтобы «подморозить» это состояние, но даже у него возникают здесь некоторые сомнения. А можно ли войти в одну реку дважды?

Колебания «охранителя» Иванова, в действительности, является типичным примером колебаний человека, стоящего на рельсах перед движущимся на него поездом. Проблема Иванова заключается в том, что он достаточно хорошо зажмурил глаза, заткнул уши и присутствия поезда - волевым решением - не ощущает. Точно также не ощущали его советские эксперты эпохи застоя.

Благосостояние советских людей в тот момент тоже увеличивались, СССР начал плотно садиться на нефтяную иглу, и причин для беспокойства, в общем-то, не было. Тревогу били лишь отдельные сотрудники Госплана, которые видели часть картины в истинном свете. Теневой сектор экономики и коррупция росла, политическая система омертвела. Их никто не слушал, как сегодня мы не слишком склонны доверять алармисту Чадаеву. Ту реальность, которую видит перед собой обыватель, и которую хочет видеть перед собой политолог Иванов, можно назвать стабильной. В ней нет предвестников катастроф - именно поэтому можно рассуждать о том, стоит ли ее «подмораживать».

Напомню, что в результате многолетнего стабильного балансирования на краю СССР рухнул и свернул себе шею. В 1991 году мы сумели сохранить большую часть территории и населения страны, а также ядерный военный потенциал. В перспективе ближайших десяти лет все может сложиться иначе. И тогда пути назад уже не будет. Нельзя будет вернуться в начало 2010 года и признать свою ошибку. История таких вещей не прощает. История не простит вам, если вы будете Виталием Ивановым.

Подчеркну, что в отличие от СССР, которому, скорее всего, просто не повезло, перспективы катастрофического сценария для нынешней Российской Федерации обусловлены вполне объективно. Так называемый инерционный сценарий развития, в логике которого мы до сих пор действуем, предполагает, что мы двигаемся по постсоветской колее до тех пор, пока не встанем. Когда это случится, то у государства начнут отказывать различные органы. В нашем случае, кажется, это уже началось – «внутренние органы» уже отказали. На очереди образование и медицина, а далее – везде.

Источником этих дисфункций является как экономическая отсталость, так и политический застой. Эти два процесса тесно связаны друг с другом, и попытки редукции экономики к политике в духе институционалистов или, напротив, политики к экономике, как это принято у марксистов, одинаково бессмысленны. Речь идет о школьном споре о курице и яйце и не более того. Да, развитие экономики (не нефтедобычи!), ее диверсификация может трансформировать политический ландшафт общества. И да, развитие политических институтов является условием интенсификации экономического развития. Это процесс, который ускоряет и поддерживает сам себя. Поэтому задача, стоящая перед нами сегодня, очень сложна: действовать нужно по всему фронту одновременно, настаивая как на экономическом рывке, так и на создании в стране реальных институтов политического представительства на всех уровнях – от муниципального до федерального.

Такая постановка вопроса связана с риском. В российском обществе существует немало влиятельных сил, которые твердо намерены досидеть на рельсах до конца, а потом использовать билет в Лондон с открытой датой. Их хозяйственные и политические интересы прямо противоречат целям модернизации. Разумеется, они будут использовать самые разные инструменты для того, чтобы дискредитировать саму постановку вопроса: идеологическая атака на модернизацию может оказаться самой эффективной и дешевой. Так что расклад перед боем откровенно не наш, но мы будем играть. Индивидуальная стратегия выживания в нынешней России, конечно, связана с эмиграцией. Поэтому в игре останутся только те, кому нечего терять - те, чье существование как самостоятельных игроков на политической арене началось в «десятых», а не в «девяностых» или «нулевых».

И пока со всех сторон будут продолжать раздаваться возгласы «да они же это не всерьез!», мы будем ставить на то, что Россия успеет.

http://actualcomment.ru/daycomment/389

генезис неолиберализма
inchief
kmartynov
Кризис накопления капитала, разразившийся в 1970-е годы, повлиял на все без исключения страны - выросла безработица и усилилась инфляция. Нарастала неудовлетворенность. Объединение профсоюзного и социального движения в городах практически во всех развитых капиталистических странах указывало на возникновение нового, альтернативного компромисса между капиталом и рабочим классом на этот раз социалистического толка... Коммунисты и социалисты приобретали все больший вес. И практически по всей Европе и даже в США популистские силы активно способствовали распространению реформ и росту влияния государства. Над интересами экономической элиты и правящего класса как в развитых капиталистических странах (Италия, Франция, Испания и Португалия), так и во многих развивающихся странах (Чили, Мексика, Аргентина) нависла явная политическая угроза. В Швеции известный план Ренна-Мейднера предполагал постепенный выкуп доли собственников в их бизнесах и превращение страны в рабоче-собственническую демократию. Одновременно все более ощутимой становилась и экономическая угроза существующим позициям правящей элиты. Одним из условий послевоенного устройства практически во всех странах было ограничение экономической власти правящего класса и перераспределение влияния в пользу трудящихся. Например, в США доля национального дохода, приходящаяся на 1% наиболее богатых граждан, упала с 16% (довоенный показатель) до 8% к концу Второй мировой войны и оставалась примерно на том же уровне в течение почти трех десятилетий. Пока сохранялись высокие темпы роста, ограничения, касающиеся правящего класса, не казались слишком значительными. Но одно дело располагать неизменной долей в растущем пироге. Когда же в 1970-е годы рост прекратился и реальные процентные ставки оказались отрицательными, а дивиденды и прибыли уменьшились практически до нуля, верхушка общества почувствовала угрозу...

Таким образом, мы можем говорить о неолиберализации либо как об утопическом проекте, призванном воплотить теоретическую модель реорганизации международного капитализма, либо как о политическом проекте, связанном с восстановлением условий для накопления капитала и власти экономической элиты. Я берусь утверждать, что на практике доминировала вторая из двух целей.

Дэвид Харви "Краткая история неолиберализма", с. 29-31.

Харви - профессор антропологии в Оксфорде. И описывает неолибералов он соответствующим образом - как забавное, но злобное племя. Один мой товарищ, которому неолиберализм очень нравится (правда в основном в теории, потому на отношения с друзьями он эту идеологию не распространяет), заявил в связи с этим, что Харви маргинал. Это очень хорошая характеристика.

(без темы)
inchief
kmartynov
...в силу некоторых особенностей советской экономики перед рекламой не ставилась задача продать товар. Наоборот, если нынешняя реклама пытается навязать зрителю привлекательный образ потребления, то советская реклама сознательно воспитывала в зрителе отвращение к потреблению рекламируемого товара в частности и материальных благ вообще. Если сегодня хорошая реклама должна вызывать у целевой аудитории обильное слюноотделение и непреодолимое желание купить, то хорошая советская реклама должна была вызывать у аудитории рвотный рефлекс и мысли о бренности всего сущего.

Товарищ понимает.