?

Log in

No account? Create an account
inchief

kmartynov


равновесие с небольшой погрешностью


Категория: экономика

что такое советская промышленная революция?
inchief
kmartynov

2013_is_allen

Роберт С. Аллен «От фермы к фабрике. Новая интерпретация советской промышленной революции». М.: РОССПЭН, 2013.

Уникальная в своем роде книга — ревизионистская работа оксфордского историка экономики, который пытается с объективистских и деидеологизированных позиций реабилитировать советский экономический эксперимент. Мы смирились с тем, что СССР развалился в силу его внутренних противоречий, а его успехи были слишком незначительными и купленными слишком дорогой ценой. Аллен спорит с этими тезисами, за исключением последнего — лежащего скорее в сфере политической теории и идеологии.

Оригинальная обложка из Принстона

Аллен выделяет шесть линий критики советской экономики.

1. В общемировом контексте СССР развивался не так уж быстро, его опережала Япония, а в последние десятилетия более высоких темпов роста добивались Южная Корея, Тайвань и, возможно, Китай.

2. Еще до 1917 года Россия встала на путь экономической модернизации. Если бы не революция, к 1980 годам уровень жизни в стране сравнялся бы с западноевропейскими стандартами.

3. Увеличение промышленного роста затронуло в основном тяжелую промышленность. Благосостояние простых людей не выросло.

4. Советская сельскохозяйственная политика провалилась.

5. Административно-хозяйственная модель центрального планирования была иррациональна, игнорировала ценовой фактор и потребителя.

6. Плановое хозяйство, возможно, оказалось эффективным способом развития в эпоху индустриализации, однако его оказалось недостаточно для стабильного технологического преимущества после 1970 года.

Краткие контраргументы Аллена выглядят следующим образом для каждого из этих пунктов.

1. Ряд исследователей отмечают исключительно высокие темпы роста советской экономики, которая была фактически единственным в 20 веке примером перехода большой страны из категории бедных и аграрных держав в категорию условно богатых. Единственная страна, повторившая этот путь — Япония. Такие страны как Аргентина и Уругвай, бывшие в начале 20 века в лагере богатых, показали, что возможен и обратный вариант развития — в сторону относительной бедности и отставания.

2. Перспективы развития царской империи, по мнению многих исследователей, были довольно мрачными.

3. После Второй мировой войны потребление в СССР стремительно росло. Есть данные о росте потребления между 1928 и 1940 годами.

4. Несмотря на критику коллективизации, многие авторы признают ее вклад в ускоренную индустриализацию страны.

5. Различные направления советской политики были связаны друг с другом и их нельзя рассматривать в изоляции друг от друга.

6. Замедление роста советской экономики связаны как с фундаментальными, так и, возможно, со случайными факторами вроде концентрации исследовательских кадров исключительно в военной сфере.

Аллен приводит данные, из которых следует, что в период с 1928 по 1970 год темпы экономического роста СССР находились на втором месте в мире, уступая только японским. Около 1970 года ВВП на душу населения в СССР очень показательно превысил аналогичные показатели для стран вроде Аргентины, считавшихся в начале 20 века развитыми.

При этом, доказывает Аллен, стартовые позиции СССР были плохими. Аграрная страна, где отсутствовали политические институты гражданского общества и экономические институты частной собственности, Россия была больше похожа на Индию, чем на Германию. Ревизионист Аллен утверждает, что если бы не сталинская индустриализация, развитие России сегодня находилось бы на уровне большинства стран Латинской Америки и Южной Азии. Основной аргумент, который он приводит — симуляция альтернативных сценариев развития, начиная с 1917 или 1928 года, без коллективизации и индустриализации. Аллен считает, что потенциала для экономического роста у России без этих мер не было, и вектор ее экономики остался бы в основном аграрным.

Замедление развития СССР после 1970 года Аллен связывает с Холодной войной и переориентацией технологического потенциала советской экономики на военные нужды, а также с внутренними факторами — окончанием эпохи избыточных трудовых ресурсов, черпавшихся из числа безработных в сельском хозяйстве, и выработкой природных ресурсов, находившихся в легком доступе.

«Советское руководство ответило на эти изменения, вложив огромные суммы денег в переоснащение старых заводов и развитие Сибири», — пишет Аллен. — «Это похоже на то, как если бы правительство США приняло решение о сохранении сталелитейной и автомобильной промышленности на Среднем Западе, переоборудовав старые заводы и обеспечив их рудой и топливом из северной Канады, вместо того чтобы закрыть предприятия в промышленном поясе и импортировать автомобили и сталь, произведенные на новых, ультрасовременных заводах Японии, закупающей дешевое сырье в странах третьего мира (что и было сделано). СССР нужен был политический курс, предполагавший закрытие старых предприятий и перевод рабочих на новые производственные площадки с высокой производительностью.

«Президент Горбачев был настолько решительным и изобретательным, насколько это вообще было возможно для советского лидера, однако он избрал ложный путь для своих экономических реформ. Пожалуй, ключевым достоинством рыночной системы является ее принцип, согласно которому управление экономикой не является компетенцией отдельно взятых индивидов, поэтому никто не обязан выдумывать решения постоянно возникающих проблем. Особенность советской экономики, которая изначально являлась ее сильной стороной, впоследствии стала ее главным недостатком. Рост экономики прекратился лишь потому, что руководству страны не хватило находчивости, позволяющей справляться с новыми вызовами времени», — резюмирут Аллен в конце книги.

Иными словами, если верить автору, вся окружающая действительность за окном — догнивание советской инфраструктуры, безумная РФ, — это результат отсутствия у советского политбюро воображения. И в альтернативной истории существовал не просто путь, похожий на китайский, без 90-х, но, может быть, и какой-то особый советский путь для XXI века. Перезагрузка должна произойти в 1970 году, когда советские граждане еще хотели верить в коммунизм. В этом всем, конечно, очень много вопросов.

Семинар Аллена в РЭШ в 2011 году.

Критики Аллена делают много частных замечаний к его тексту, но не предлагают, как кажется, масштабного опровержения самой логики ревизии советского экономического наследия. Пример рецензии — по ссылке. Впрочем, книга, насколько можно судить, не вызвала широкой научной дискуссии, в научных журналах находится всего 4-5 отзывов. Видимо, экономические историки верят, что капитализм не имеет альтернатив и искать плюсы в его аналогах — значит лишь напрасно терять время.

P.S. А еще отлично, что РОССПЭН со всей его — совершенно благородной — миссией десталинизаторства отваживается публиковать такие спорные книги.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


очень плохо сделано в китае
inchief
kmartynov

Пол Мидлер “Плохо сделано в Китае”. СПб: БХВ-Петербург, 2012.

Пол Мидлер, специалист по истории и культуре Китая, в течение двух десятилетий работает консультантом, представляющим интересы американских компаний-импортеров в КНР. Его работа, посвященная критике молодого китайского капитализма, стала международной сенсацией. The Economist и другие влиятельные издания включили ее в список лучших книг 2011 года, а в самом Китае она так и не нашла издателя из-за возможных санкций со стороны правительства.

Текст Мидлера читается как классический авантюрный роман. Представьте себе, что китайский таксист в Шанхае везет вас из аэропорта в отель. Вы договорились о цене в 20 долларов, но на глухой темной дороге китаец внезапно останавливает машину и заявляет, что он не может ехать дальше. Вот за тридцать долларов, наверное, он смог бы найти верный путь. Что вы станете делать? Спорить о цене и привлекать к разбирательству полицию? Это неправильный ответ, поскольку полицейский вряд ли встанет на вашу сторону. Искать новое такси среди ночи? Издержки будут слишком велики. Если вы достаточно пожили в Китае, говорит Мидлер, то вы знаете верное решение. Нужно согласиться с новыми требованиями таксиста, а потом, когда вы счастливо доберетесь до отеля, вручить ему изначально оговоренные 20 долларов. Эта китайская мудрость, увы, распространяется и на отношения между импортерами и местными производителями.

Стратегия последних, как показывает Мидлер, заключается в том, чтобы предлагать крупным международным компаниями заниженные цены на производство промышленных товаров на территории Китая с тем, чтобы затем постараться извлечь для себя двойную выгоду. Китайский производитель косметики, или игрушек, или промышленного оборудования может поставлять все эти вещи за себестоимость, однако это отнюдь не пример альтруизма или нерасчетливости. Дело не только в том, что на китайском рынке высокая внутренняя конкуренция за международные контракты. Главный ответ связан с тем, что любой китайский производитель, который вроде бы работает себе в убыток, в действительности постоянно манипулирует качеством произведенных товаров, изменяя по своему усмотрению их параметры и экспериментируя с их ингредиентами.

Если вы производите в Китае линейку шампуней, рассказывает Мидлер, вы никогда не можете быть уверенным, что это именно тот шампунь, который вы заказывали. Производитель может добавить туда более дешевый краситель или изменить форму флакона, а “честно сэкономленные деньги” положить себе в карман. Производство в Китае легко организовать (“все, что нам нужно, – это образец”, – любят повторять китайцы), в Китае нет никаких разрешительных и контролирующих государственных органов, никаких лицензий, и именно за отсутствие всего этого (а вовсе не за дешевизну рабочей силы) любят эту страну иностранные импортеры.

Однако в дальнейшем сотрудничество с китайцами для западных компаний превращается в настоящую войну на истощение. Китайские представления о деловой этике не предполагают запретов на обман партнера, при условии, что он его не заметил. Китайцы также очень любят “улучшать” товары, заказанные им американцами или европейцами. От мошенничества со стороны китайских подрядчиков не застрахованы даже крупнейшие корпорации. Пример – гигантский скандал в 2007 году вокруг свинца в игрушках производителя куклы “Барби” компании Mattel, когда с рынка было отозвано более 18 млн изделий.

Чем увереннее чувствует себя производитель, тем больше “экономии” такого рода он может себе позволить. Мидлер считает, что это целенаправленная стратегия, столь же популярная у китайцев, как и массовое и креативное производство подделок, чем в Китае, в отличие от других стран, гордятся.

Но манипуляции с качеством товаров – это еще не все. Готовность китайцев работать без прибыли проще объяснить, если мы посмотрим на реальную структуру их экспорта. Китай производит множество товаров, но практически не создает новых разработок. Все произведенное на территории страны – это копирование западных решений. Работая с крупными международными корпорациями, китайские подрядчики получают доступ к новейшим технологиям, идеям и материалам, которые они затем используют для создания собственных изделий, предназначенных для экспорта в страны “третьего мира”. Манипуляции с качеством и воровство – вот основа китайского экономического чуда, резюмирует Мидлер.

“Плохо сделано в Китае” разрушает главный миф современности, посвященной этой стране. Мы привыкли думать, что в Китае отличная экономика и очень плохая политика. Что уничтожение демократических свобод и социальное неравенство сочетается с невиданным ростом ВВП, который безудержно тащит мировую экономику ко все новым и новым высотам (об этом в контексте потребительской культуры нового Китая см. книгу Карла Герта “Куда пойдет Китай, туда пойдет мир”: Пер. с англ. Н. Мезина. – М.: ООО «Юнайтед Пресс», 2011. – 271 с. ). Мидлер мало говорит о политике, но демонстрирует, как в самом сердцу китайского чуда – экспортной промышленности страны – пролегает огромный рубец. Отсутствие технологической креативности и общепринятой деловой этики делает вывод мирового производства в Китай рискованной авантюрой, а всех нас – заложниками этого решения “невидимой руки рынка”. В самом деле, когда китайцы предложили американским компаниям выгодные контракты, никто не мог проследить долгосрочных последствий этого выбора. Теперь мировая экономика, по всей видимости, обречена зависеть от Химерики (Chimerica) – удивительного финансового симбиоза двух стран-антагонистов, описанного известным историком Нейлом Фергюсоном.

Мидлер не профессиональный журналист, но и не кабинетный ученый. В его книге вы не встретите ссылок на многочисленные научные труды, а все повествование строится как набор иллюстраций. Как, где и когда американские импортеры пытались заработать на китайцах, и что китайцы предпринимали в ответ, – вот основной сюжет этого текста. Его было бы полезно прочитать и российским чиновникам: условия для инвестиций, как показывает опыт Китая, создаются, когда этих чиновников совсем не видно.

http://morebo.ru/books-all/item/1345934245275

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


китая не существует
inchief
kmartynov



Карл Герт “Куда пойдет Китай, туда пойдет мир. Как китайские потребители меняют правила игры”. М: United Press, 2011.

Современный Китай – один из главный поставщиков мифов для массового сознания. Все что-то слышали об этой стране, но на проверку большинство наших сведений оказывается неточными либо откровенно ложными. Объяснение этому феномену также легко находит себя в сфере мифов. Всем известно, что Китай остается самодостаточной культурой, не слишком открытой для чужестранцев, даже несмотря на то, что в последние годы туризм стал важной статьей дохода для китайского бюджета.

Иероглифическая письменность и история страны, которую почти не преподают в европейских университетах, в какой-то мере действительно создают пропасть, перебраться через которую довольно трудно. Карл Герт, профессор современной китайской истории из Оксфорда, стал одним из представителей западной культуры, которые отважились на этот подвиг. В отличие от большинства европейцев и американцев Герт не стал искать следы дао или конфуцианской мудрости в седой китайской старине. Он обратился к более животрепещущему вопросу: как в последние двадцать лет формируются потребительские вкусы миллионов китайцев, лишь недавно вышедших из эпохи тотального дефицита времен культурной революции. Книга Герта рассказывает о том, что китайцы любят есть, слушать, смотреть и носить. Как они предпочитают тратить деньги.

Не без некоторых оснований Герт считает, что в самом ближайшем времени нам придется ориентироваться на вкусы простых китайских обывателей, ведь именно они будут обеспечивать спрос на голливудские фильмы, французский коньяк и автомобили “Бентли”, не говоря уже о всех прочих вещах. Ну а решая эту свою основную задачу, автор мимоходом призывает нас распрощаться с некоторыми мифами о Китае.

Один из этих мифов – это интерпретация восстания на площади Таньаньмэнь в 1989 году. Традиционная версия гласит, что речь шла о попытке демократического мятежа против авторитарного китайского правительства, об этаком российском путче 1991 года наоборот. Таньаньмэнь-1989 любят все. Патриоты и консерваторы находят в нем утешение (“можно было спасти страну, если бы только в нужный момент вывести войска на улицы и быть решительным”). Демократы вновь и вновь пересматривают знаменитое видео, запечатлевшее мужчину с авоськой, преграждающему путь танку, и предаются мечтам об альтернативном Китае, где соблюдаются права человека и нет цензуры. Однако правда состоит в том, утверждает Герт, что бунт был связан не с требованием абстрактных демократических свобод, но с протестами населения против экономической политики правительства, по сути – против предложенной им модели рыночных реформ. Истинной причиной недовольства населения стал чудовищный разгул рэкета и бандитизма, от которого страдали сотни тысяч представителей мелкого бизнеса по всей стране. Китайцы, вышедшие на площадь в 1989 году, требовали не свободы, а порядка.

Но вернемся к потребительскому рынку Китая. Изучать его структуру, объем и особенности полезно именно в момент роста панических настроений в мировой экономике. Если кто-то и спасет нас от финансового коллапса, глубокомысленно заключают гуру из Financial Times, так это новый китайский потребитель, растущий спрос которого даст работу всему миру на многие годы вперед. Китайцы потребляют больше – мир развивается. Вот как звучит нехитрый лозунг процветания планеты на ближайшие десятилетия. Бонзы из КПК, сочетающие радикальную экономическую политику с не менее радикальной политической повесткой, сегодня отлично понимают это. И от риторики экономии, образа китайца-производителя государственная пропаганда в Китае переходит к риторике потребления, к китайцу-владеющего-вещами. Пока для этого есть много помех: и нищета сельского обывателя, и традиционная китайская бережливость (семьи в Китае откладывают от четверти до половины своего дохода, в то время как, например, США эта сумма составляет не более 1%). Но трудности на пути развития потребительской культуры, вероятно, будут с успехом преодолены, что уже сейчас можно наблюдать на примере наиболее успешных китайских городов вроде Шанхая и Гонконга.

Во времена Мао, пишет Герт, признаком достатка являлись “четыре, которые крутятся”: часы, велосипед, швейная машинка и радио. Семья, обладавшая ими, считалась зажиточной. Сегодня правительство утверждает, что примерно 430 млн китайцев относится к местному среднему классу. К нему в Китае причисляют все домовладения, обладающие девятью электрическими устройствами (телевизором, холодильником, стиральной машиной, телефоном и мобильным телефоном, стереосистемой, DVD-плеером, кондиционером и микроволновкой). С таким числом потребителей Китай может с уверенностью смотреть в будущее – его промышленность, давно обеспечивающая потребности американцев и европейцев, очень скоро сможет найти новые рынки сбыта и дома.

В центре потребительской культуры находится священный образ автомобиля. Именно вокруг этой мечты обывателя выстраиваются все остальные ценности товарного капитализма – свобода, независимость, мобильность. Китай не становится исключением, и на сегодняшний день автомобилизация страны развивается как количественно, так и качественно. Не только китайцев-автомобилистов становится больше, но и китайские автомобильные бренды стараются повторить успех японских и корейских конкурентов. Очень скоро мы будем ездить на Chery и Great Wall, вот увидите.

Законодателем мод на рынке потребительских товаров и услуг для континентального Китая стал Тайвань. Именно отсюда вглубь страны распространяются “традиционно китайские” сетевые рестораны, здесь записываются самые отвязные поп-звезды, поющие на мандаринском, остров обеспечивает страну самыми масштабными и стабильными инвестициями. Консюмеризм примеряет два режима, разделенные некогда гражданской войной, и оказывается более действенным средством ведения переговоров, чем Китайская освободительная армия.

Молодые китайцы, говорит Герт, сегодня предпочитают покупать повседневные товары в крупных сетевых магазинах, таких как Wal-Mart, которые вытесняют традиционные китайские магазинчики. Теперь можно жевать рис, не опасаясь, что между зубов попадет случайный камешек (согласитесь, огромный прогресс!). А вот что у китайцев пока получается плохо, так это формирование собственных брендов. Местные компании, как правило, не в состоянии обеспечить современный уровень стандартизации и унификации при высоком уровне качества. Это значит, что львиная доля прибыли от продажи произведенных в Китае товаров, сегодня достается иностранным корпорациям. Китайцы, к примеру, не имеют ни одного общенационального бренда чая, поскольку качество готового продукта очень отличается даже у одного и того же производителя. Этим уже пользуются английские поставщики, старающиеся прибрать к рукам огромный китайский рынок чая.

Если не получается создать бренд, то можно его купить. Самый известный пример такой сделки – это история продажи бизнеса персональных компьютеров IBM китайской компании Lenovo. Но пока, жалуются китайцы, нельзя сказать, чтобы “китайское” означало “лучшее”. Во многом это связано с огромным рынком подделок, которыми так славится Китай. На сегодняшний день, власти Китая, особенно на местах, смотрят на производство подделок сквозь пальцы, тем более, что зачастую это может происходить на тех же сборочных линиях, где делается оригинальный товар. Подделки выгодны всем – китайские производители не тратятся на рекламе, покупатели экономят, власти получают щедрое вознаграждение за молчание. Подделывают все – начиная от батареек Duracell и заканчивая телефонами Apple. Времена неумелых подделок, разваливающихся еще на прилавке в руках покупателей (Soni, Abibass), давно прошли. Более того, в Китае появилась даже целая культура шаньчжаев – изначально этим термином назывались высокогорные крепости, где разбойники могли укрыться от властей. Сегодня шаньчжай – это подпольная фабрика, торгующая высококлассным и дешевым товаром, весьма любимым местными потребителями.

Герт завершает свой обзор традиционными сетованиями о запредельно высокой экологической цене китайского потребительского общества. Но мне кажется, в книге не хватает еще одной, финальной главы. В ней автор мог бы рассказать о том, что картина современного Китая, написанная в консюмеристской перспективе, выводит на чистую воду многочисленные шарлатанские рассуждения о “непостижимой китайской душе”, “загадочном пути Китая” и “самобытности древней цивилизации”.

В действительности китайцы, как и все жители планеты, хотят вкусно есть, быстро ездить, пользоваться красивыми вещами и иметь доступ к нескончаемому потоку развлечений. Поэтому когда Китай начнет формировать потребительскую культуру нашей планеты, мы не заметим в ней решительно никакой перемены. Пора признать, что “Китай”, о котором мы мечтали, – лишь иллюзия.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.


неомеркантелизм плюс реиндустриализация
inchief
kmartynov
Сегодня вечером в "Циолковском" обсуждают важную работу Эрика Райнерта "Как богатые страны стали богатыми и почему бедные страны остаются бедными". В дискуссии принимают участие издатель книги в России Валерий Анашвили и Борис Кагарлицкий.



Рецензия на книгу Эрика С. Райнерта “Как богатые страны стали богатыми и почему бедные страны остаются бедными”. М.: Издательский дом ГУ-ВШЭ, 2010.

Норвежского ученого Эрика Райнерта можно назвать ревизионистом от экономической истории. При этом в качестве ортодоксии, разумеется, выступают сегодня “неолиберализм”, то есть учение о том, что богатство и процветание является следствием свободной торговли и максимальной дерегуляции рынка. Тезис Райнерта состоит в том, что неолиберальная доктрина является ложной: в действительности, утверждает автор, богатство национальных экономик связано с комбинацией умеренного протекционизма, государственного регулирования и масштабных целевых инвестиций. Книга Райнерта была очень тепло принята в неокейнсианских и марксистских кругах, однако даже самые отъявленные “неолибералы” предлагают относиться к Райнерту серьезно. Ведь в отличие от большинства критиков laissez faire автором движет не идеологическая ангажированность, но тщательное изучение истории экономики. Согласно Райнерту, этот взгляд в прошлое делает очевидным, что роскошь свободной торговли доступна лишь индустриально развитым странам, а для всех остальных единственным рецептом остается старый добрый меркантилизм. Даже если построения Райнерта в итоге будут признаны ложными, они определенно заслуживают самого пристального внимания. Как показывает опыт отечественных дискуссий о начале Великой Отечественной войны, ревизионизм заставляет ортодоксов тщательнее делать свою работу. А это, в свою очередь, способствует росту научного знания и прогрессу.

Как известно, источником богатства современного мира была промышленная революция. К концу XVIII века жизнь обычного крестьянина в Западной Европе мало чем отличалась от жизни китайца и или индуса. Однако уже несколькими десятилетиями спустя разрыв начал нарастать. Европейцы богатели. Первый переход такого типа случился в Англии, и вопрос о том, почему это произошло именно в этот момент времени и в конкретном месте до сих пор является одним из самых интригующих в экономической истории и социологии. Вслед за Англией в гонку за создание национальной промышленности вступили другие страны, причем некоторые из них, такие как Южная Корея, сделали это совсем недавно. Вне зависимости от времени начала, констатирует Райнерт, всякая первичная индустриализация осуществляется под защитой протекционистских тарифов, прямых субсидий или передачи технологий извне. Лишь затем наступает момент, когда достаточно развитая экономика начинает свою поступательную интеграцию в процесс свободного обмена товарами с другими экономиками, находящимися на эквивалентном уровне развития. В качестве типичных примеров такого развития Райнерт указывает на индустриализацию США в XIX веке, а также на план Маршалла по послевоенному восстановлению Европы.

Фундаментально ревизионистский тезис Райнерта сводится к тому, что развитые страны нуждаются в совершенно иной экономической политике по сравнению с бедными странами. В интересах бедных стран препятствовать определенным видам торговли, таким как экспорт сырья и импорт промышленных товаров. Дешевые импортные товары, которые обмениваются на мировом рынке на сырье, ведут к негативным последствиям для национальной экономики: стагнации собственной промышленности, истощению запаса минеральных ископаемых, эмиграции из страны наиболее образованной части населения. Развития не происходит, вместо этого политика свободной торговли для бедной страны ведет лишь к краткосрочной минимизации социального недовольства.

В этом, согласно Райнерту, кроется разгадка известного экономического парадокса, согласно которому страны, богатые природными ресурсами, имеют меньше шансов на успех собственной индустриализации. Если у вас мало природных ресурсов, вы просто вынуждены вести на внешнем рынке правильную торговлю: то есть ввозить в страну сырье и экспортировать промышленные товары. Этот парадокс и его политические последствия, кстати говоря, подробно анализировался в книге Егора Гайдара “Гибель империи”. Думается, что Райнерту было бы о чем поспорить с отечественным экономистом.

Протекционизм на ранней стадии индустриализации является, по Райнерту, ключевым фактором, позволяющим получить от прибыль от национальной промышленности. Эта прибыль, в свою очередь должна быть реинвестирована в новые технологии. Когда модернизация завершена, необходимость в защитных мерах отпадает, и они начинают негативно сказываться на экономическом росте. Автор утверждает, что протекционизм может быть позитивным (как в некоторых странах Юго-Восточной Азии) и негативным (как в Латинской Америке). Кроме того, страны, которые начинают индустриализацию без поддержки извне, обязаны иметь доступ к крупным (внутренним или внешним) рынкам. Ключевой проблемой при этом является вопрос о том, в какой именно момент национальная экономика должна переходить от протекционизма к laissez-faire. Райнерт демонстрирует, что слишком поздний переход такого типа способен привести к стагнации экономики. Слишком ранний переход, однако, приводит к деиндустриализации, падению уровня заработной платы и социальному недовольству.

В сущности, соответствующие пассажи книги Райнерта прямо указывают на опыт российского перехода к рынку. К 1991 году наша страна имела очевидно неконкурентноспособную промышленность, так что либерализация экономической политики, пусть и неполная (в ВТО мы так и не вступили, в конце концов), обрекла отечественную индустрию на гибель. В то же время, как подчеркивает автор, лучше иметь неэффективную промышленность, чем не иметь никакой. Райнерт указывает, что бывшие советские республики, включая Россию, в 80-е годы были более развитыми государствами, чем сегодня. Деиндустриализация привела к депопуляции, а единственным плюсом оказалось, как и предсказано теорией Райнерта, краткосрочное насыщение потребительского рынка импортными товарами.

Основная проблема здесь заключается в том, что в стратегической перспективе деиндустриализация всегда оборачивается разрушением общественных
институтов. Во вполне марксистском духе Райнерт доказывает, что способ производства определяет социальные формы, а технологии и массовое промышленное производство являются ключевыми факторами, влияющими на рост общественного благосостояния, стабильность прав собственности и правление закона в обществе. Россия, таким образом, находится сегодня в состоянии барона Мюнхгаузена, все глубже погружающегося в болото. Экономическая модернизация невозможна без политических институтов, гарантирующих права собственности, а сами эти институты не могут появиться без мощной и современной национальной промышленности. “Создание и защита промышленности является созданием и защитой демократии”, - заключает Райнерт, предлагая российским баронам засучить рукава и крепко вцепиться себе в волосы. Норвежский экономист дает нам готовый рецепт развития: модернизация - это неомеркантилизм плюс реиндустриализация всей России. Впрочем, вряд ли неолиберальные ортодоксы в российском правительстве прислушаются к этим словам.

Райнерт заметил бы в этой связи, что они (как и все остальные ортодоксы) находятся в плену рикардианского мифа, предполагающего, в частности, что не существует качественной разницы между различными видами экономической деятельности. Центральное положение этого мифа таково: если мы оставим рынок в покое, он якобы постепенно выровняет различия между корпорацией Apple и жителями заполярных военных городков, занятых в натуральном хозяйстве. То, что этого не происходит в реальности, объясняется в рамках соответствующей мифологии постоянным вмешательством государства в экономику.

Однако даже если предположить, что просвещенные неомеркантилисты, подготовленные Райнертом, одержали в российском правительстве верх, путь России к процветанию все равно не будет простым. Все дело в том, что догонять развитые страны сегодня намного труднее, чем в прошлом. И для этого существует несколько объективных причин, перечисленных в книге. Во-первых, инновационная экономика оказывает двоякое влияние на рынок. Инновационные продукты позволяют компаниям получать высокие прибыли и, соответственно, увеличивать заработные платы своих сотрудников. Типичным примером тут может выступать технология поиска информации, используемая Google. Однако те же самые инновации могут приводить к падению прибыли в других отраслях промышленности. При помощи Google мы можем легко узнать, где купить самые дешевые авиабилеты, а это определенно снижает возможности авиаперевозчиков получать высокий доход. Во-вторых, на пути экономического развития сегодня стоит интеллектуальная собственность. Райнерт отмечает, что рост числа продуктов, защищенных авторскими правами, патентами и являющимися собственностью брендов, увеличивает разрыв между богатыми и бедными странами. Известный пример связан с усилиями фармакологический промышленности богатых стран по защите прибылей за счет запрета на производство дженериков. В-третьих, развитие современной индустрии движется от модели единого сборочного конвейера или производства к модульной системе, в рамках которой производство продукта распределено по планете, что делает его более прибыльным для развитых стран. В-четвертых, индустриализация современного типа способна обеспечивать рабочими местами все меньшее количество населения за счет автоматизации производства. Это усложняет задачу первичной индустриализации, сужая возможности внутреннего потребительского рынка и обостряя социальные проблемы. В-пятых, обучать высококвалифицированных рабочих для промышленности стало еще труднее и дороже, чем в прошлом, хотя их требуется меньше. И как со всем этим будут справляться Эфиопия, Индия или Россия, совершенно не ясно.

Книга Райнерта содержит в себе огромное количество фактов, теоретической информации, но кроме того - азартный дух интеллектуального бунтаря, призывающего думать самостоятельно и отвергать любые авторитеты. “Не делайте то, что вам говорят американцы, просто делайте то, что они делали сами”, - заключает Райнерт. Надо признать, что перевод этой книги на русский язык получился очень уместным и своевременным.

Источник: "Пушкин", №2, 2010

http://liberty.ru/columns/Kozlinaya-pesn/Neomerkantilizm-plyus-reindustrializaciya

моральная философия и конкуренция
inchief
kmartynov
Утром был в университете на круглом столе, посвященном конкуренции как проблеме моральной философии. Его организатор, Вадим Новиков (v_novikov) делает, по-моему, очень важное дело, пытаясь заставить разговаривать друг с другом людей с разным профессиональным и политическим опытом, с совершенно разным словарем и подходам к описанию общественных проблем. В данном случае экономисты (как академические, так и практики из ФАС), философы, социологи и правоведы обращались к вопросу о том, нуждается ли конкуренция в моральном оправдании, и если нуждается, то в чем оно может состоять.

Хороший отчет о мероприятии можно найти у Даниила Горбатенко (citizen_global). Мне довольно трудно было говорить в том языке, который использовался экономистами, но при этом очень интересно было послушать, как представляют себе социальную реальность, скажем, чиновники из ФАС, один из которых рассказал о том, что внутрифасовская коррупция самая опасная, а второй несколько раз повторил фразу о том, что "государство поступает мудро". Понравилось пространное, но весьма аналитичное выступление Кагарлицкого (бессмысленно применять к конкуренции моральные критерии, поскольку мораль - это свойство индивидов, а не институтов). Эта речь, кстати, удивила Юрия Кузнецова, последний потом говорил, что наконец-то услышал конкретную философскую и этическую позицию от марксиста, а не абстрактные слова о борьбе с капиталом, и что это был для него полезный опыт (sic!).

Поскольку вдаваться в технический анализ статьи Маккалума (ее можно найти по первой ссылке выше) мне не хотелось, я попробовал выступить в роли этакого Витгенштейна и поставить вопрос о том, как именно мы обсуждаем конкуренцию. Наше общество перегружено разными словами, которые зачастую поднимаются на флаги без прояснения их смысла. Левый и правый дискурс в экономической риторике правительства запутан донельзя, так что премьер-министр может одновременно говорить о важности развития конкуренции и борьбу со "спекулянтами". В обществе в этом отношении все обстоит еще более печально. Соответственно, диалогу между социалистами (конкуренция не является источником пользы и ее нужно ограничивать) и либералами (конкуренция является благом) не хватает осмысленности. Во многом ответственность за такое положение вещей лежит как раз на либералах, которые недостаточно часто и недостаточно доходчиво объясняют, чем же конкуренция так хороша. А говорить тут нужно в первую очередь о том, что конкуренция является не только двигателем рынков, но о том, что конкуренция позволяет в рамках общественной системы, в которой существует частная собственность, гарантировать такие безусловные политические и моральные ценности как свободу и равенство индивидов. Полезно помнить об одной весьма любопытной мысли Смита, согласно которой нищета является необходимой платой за свободу, поскольку общество, в котором нищета отсутствует действиями мудрого правительства, с неизбежностью является порабощенным этой всепроникающей властью регулировщика и распределителя.

Моральная философия при этом мало обращалась к проблеме конкуренции, что связано, на мой взгляд, с историческими причинами. Вершиной классической моральной философии остается кантианство. Иммануил Кант жил в то время, когда философы лишь начинали интересоваться вопросами торговли. И даже между Смитом-моралистом "Теории нравственных чувств" и Смитом-политэкономом "Богатства народов" существует некоторый существенный разрыв, восполнение которого требует от исследователя специальных усилий.

Экономисты немедленно возразили мне, что в действительности философы регулярно обращались к теме конкуренции, называя ее проблемой свободой выбора (в интерпретации австрийской школы конкуренции как таковой не существует, это абстракция, создаваемая исследователем, в реальности же мы сталкиваемся со свободой выбора покупателя на рынке, который может выбрать один товар или услугу и отказаться от другой). К сожалению, у меня уже не было времени, чтобы ответить на это возражение на самом круглом столе. Мне кажется, отождествление свободы выбора и конкуренции логически некорректно, поскольку можно представить себе обстоятельства при которых свобода выбора не будет вести к конкурентным эффектам. Например, в идеальной плановой экономике мой выбор между библиотекой и кинотеатром, по-видимому, не ведет к тому, что библиотека и кинотеатр начинают конкурировать друг с другом, поскольку обе эти организации находятся на государственном балансе и финансируются вне зависимости от колебаний числа посетителей.

Как бы то ни было, я думаю, что идея междисциплинарных дискуссий в таком формате, предложенном Новиковым, имеет хороший потенциал, и этот первый опыт оказался безусловно положительным.

"десятые" now
inchief
kmartynov
История ничему не учит наших экспертов и аналитиков. Именно об этом свидетельствует начавшаяся на текущей неделе публичная полемика между Виталием Ивановым и Алексеем Чадаевым. Причем в роли слепца, ведущего публику в пропасть, выступает в ней именно Иванов. Для него – и здесь он выражает настроения определенной политической группы – 2005-2007 годы являются своеобразным «золотым веком», когда нефтедоллары росли буквально на деревьях, и когда в результате было достигнуто относительно высокое благосостояние россиян и пресловутая политическая стабильность. Иванов мечтает о том, чтобы «подморозить» это состояние, но даже у него возникают здесь некоторые сомнения. А можно ли войти в одну реку дважды?

Колебания «охранителя» Иванова, в действительности, является типичным примером колебаний человека, стоящего на рельсах перед движущимся на него поездом. Проблема Иванова заключается в том, что он достаточно хорошо зажмурил глаза, заткнул уши и присутствия поезда - волевым решением - не ощущает. Точно также не ощущали его советские эксперты эпохи застоя.

Благосостояние советских людей в тот момент тоже увеличивались, СССР начал плотно садиться на нефтяную иглу, и причин для беспокойства, в общем-то, не было. Тревогу били лишь отдельные сотрудники Госплана, которые видели часть картины в истинном свете. Теневой сектор экономики и коррупция росла, политическая система омертвела. Их никто не слушал, как сегодня мы не слишком склонны доверять алармисту Чадаеву. Ту реальность, которую видит перед собой обыватель, и которую хочет видеть перед собой политолог Иванов, можно назвать стабильной. В ней нет предвестников катастроф - именно поэтому можно рассуждать о том, стоит ли ее «подмораживать».

Напомню, что в результате многолетнего стабильного балансирования на краю СССР рухнул и свернул себе шею. В 1991 году мы сумели сохранить большую часть территории и населения страны, а также ядерный военный потенциал. В перспективе ближайших десяти лет все может сложиться иначе. И тогда пути назад уже не будет. Нельзя будет вернуться в начало 2010 года и признать свою ошибку. История таких вещей не прощает. История не простит вам, если вы будете Виталием Ивановым.

Подчеркну, что в отличие от СССР, которому, скорее всего, просто не повезло, перспективы катастрофического сценария для нынешней Российской Федерации обусловлены вполне объективно. Так называемый инерционный сценарий развития, в логике которого мы до сих пор действуем, предполагает, что мы двигаемся по постсоветской колее до тех пор, пока не встанем. Когда это случится, то у государства начнут отказывать различные органы. В нашем случае, кажется, это уже началось – «внутренние органы» уже отказали. На очереди образование и медицина, а далее – везде.

Источником этих дисфункций является как экономическая отсталость, так и политический застой. Эти два процесса тесно связаны друг с другом, и попытки редукции экономики к политике в духе институционалистов или, напротив, политики к экономике, как это принято у марксистов, одинаково бессмысленны. Речь идет о школьном споре о курице и яйце и не более того. Да, развитие экономики (не нефтедобычи!), ее диверсификация может трансформировать политический ландшафт общества. И да, развитие политических институтов является условием интенсификации экономического развития. Это процесс, который ускоряет и поддерживает сам себя. Поэтому задача, стоящая перед нами сегодня, очень сложна: действовать нужно по всему фронту одновременно, настаивая как на экономическом рывке, так и на создании в стране реальных институтов политического представительства на всех уровнях – от муниципального до федерального.

Такая постановка вопроса связана с риском. В российском обществе существует немало влиятельных сил, которые твердо намерены досидеть на рельсах до конца, а потом использовать билет в Лондон с открытой датой. Их хозяйственные и политические интересы прямо противоречат целям модернизации. Разумеется, они будут использовать самые разные инструменты для того, чтобы дискредитировать саму постановку вопроса: идеологическая атака на модернизацию может оказаться самой эффективной и дешевой. Так что расклад перед боем откровенно не наш, но мы будем играть. Индивидуальная стратегия выживания в нынешней России, конечно, связана с эмиграцией. Поэтому в игре останутся только те, кому нечего терять - те, чье существование как самостоятельных игроков на политической арене началось в «десятых», а не в «девяностых» или «нулевых».

И пока со всех сторон будут продолжать раздаваться возгласы «да они же это не всерьез!», мы будем ставить на то, что Россия успеет.

http://actualcomment.ru/daycomment/389

Grundeinkommen
inchief
kmartynov
Отличная история про Берлин, который описан как город, в котором никто не работает, но все заняты заботой о себе: поют, танцуют, занимаются волонтерством, курят гашиш. Фактически это полный коммунизм, и, конечно, никакой финансовый кризис этим людям не грозит: как справедливо отметил один из героев репортажа финансовый кризис означает, что теперь пятнадцатилетним индонезийским девочкам придется работать больше, только и всего.

Всем этим творческим личностям, впрочем, мешает одно обстоятельство. Для того, чтобы получать свое пособие по безработице нужно регулярно подтверждать свой творческий статус, а это значит - встречаться с чиновниками. Малоприятное занятие, которое порождает в лучших умах Германии брожение, результатом которого становятся поистине революционные идеи.

Главная из них - это Grundeinkommen, базовый доход, фиксированное пособие, которое правительство Германии должно будет выплачивать всем жителям страны прости за факт их существования. Если верить материалу, среди основных парламентских партий Германии уже существует консенсус: Grundeinkommen должен иметь место, вопрос лишь в его размере и структуре. Но основная идея, которую нужно зафиксировать, состоит в том, что базовый доход выплачивается всем жителям вне зависимости от возраста (только несовершеннолетние дети получают меньше), пола и рода занятий. Это не пособие по безработице, а своеобразная рента.

Аргументы за и против Grundeinkommen разобраны по ссылке, мне показался интересным вот какой момент. Сам ход подобных рассуждений указывает на то, что концепция государства всеобщего благосостояния дошла наконец до своего полного воплощения - по крайней мере, в умах граждан и некоторых парламентариев. Государство становилось постепенно все больше и больше, все заботливее и заботливее, пока наконец не превратилось во всеобщую няньку, старшего (большого) брата, глобальную матерь, пуповина которой с гражданами не перерезается никогда. Хозяином твоей судьбы отныне будет государство.

Я думаю, Германии обязательно нужно ввести Grundeinkommen, и тогда еще на жизни нашего поколения мы будем читать об этой стране лишь в учебниках истории.

(без темы)
inchief
kmartynov
Сегодня на семинаре, завершая обсуждение Маркса, читали две статьи Валлерстайна. В процессе я начал пересказывать "Материальную цивилизацию" Броделя, а кончилось все тем, что пришлось на доске рисовать схему венецианской торговли в Средиземном море и объяснять, что с ней сделали потомки Генриха Мореплавателя. Картографией на семинарах я еще не занимался.

В процессе выяснилось, что все постброделевские идеи миросистемного анализа (при всей их неоднозначности) на факультете экономики не изучаются, что, конечно, вполне объяснимо: альтернативные методологии могут смутить ум, заточенный австрийской школой.

трудовые ресурсы в СССР
inchief
kmartynov
Еще полезный отрывок из Левина, касающийся кадровой проблемы в экономике СССР. Общий пафос - несмотря на широчайшие возможности по планированию, предсказанию и формированию экономических процессов, СССР не справился с базовой задачей - привлечения необходимого количества трудовых ресурсов в тех регионах, где нужда в них была особенно острой (Сибирь, Дальний Восток, в меньшей степени Прибалтика). Перед руководством страны стояло две базовые проблемы - улучшение инфраструктуры и дополнительные стимулы для трудовых мигрантов.

Левин приводит следующую статистику. В 1957 году в РСФСР на человека в среднем приходилось 6,7 квадратных метра жилья. При этом на Дальнем Востоке эта цифра составляла 5,9 квадратных метра, на Урале и в Сибири не превышала 6,3 метра. Таким образом, ехать на восток за улучшением жилищных условий было нельзя. Из европейской России выезжать вообще не стремились, т.к. уровень жизни там был в среднем лучше; из республик Средней Азии тоже - из-за, по словам Левина, "высокой привязанности к культурной среде".

К середине 60-ых экономика развивалась достаточно высокими темпами и прогнозы руководства были самими радужными. Вразрез с ними шел анализ, представленный НИИ экономики Госплана, которым руководил Анатолий Ефимов. В феврале 1965 года его ведомство представило отчет по всем вопросам, связанным с демографией и трудовым ресурсам.

Первый тезис состоял в том, что дисбаланс между наличной рабочей силой и ее использованием постоянно растет. Существуют регионы с дефицитом (Латвия, Эстония, Сибирь) и избытком рабочей силы (Средняя Азия, Армения, Казахстан, Молдавия, Западная Украина, Северный Кавказ). Темпы роста занятости различались в зависимости от размера городов, причем при постройке крупных промышленных объектов этот факт практически не учитывался. Другими словами, эти объекты строились подчас именно там, где никакой свободной рабочей силы не было. В малых городах в поисках работы находилось 2,3 млн человек, большинство из которых не имели квалификации. Около 2 млн подростков в возрасте от 14 до 17 лет не учились и не работали.

Такая ситуация, по оценкам Ефимова, была обусловлена просчетами Госплана. Освоение Сибири, прежде всего, строительство там огромных гидроэлектростанций, не была поддержано соответствующими инвестициями для привлечения рабочей силы. В то же время строительство проектов в регионах с избытком рабочей силы замедлялось. Огромное количество из них было "заморожено". Институт подчеркивал, что "проблема не в отсутствии [демографической] информации, а в том, что факт занятости еще по-настоящему не учитывается при работе над планом экономического развития страны".

В 1968 году тема доклада Ефимова была развита в обзоре начальника отдела рабочей силы РСФСР Госплана Касимовского. Его главные выводы состояли в следующем:

- экстраординарная концентрация рабочей силы в городах за последние 20 лет резко усложнила проблемы распределения рабочей силы;

- при этом число малых городов не растет и их число снизилось до 17%, тогда как в США наблюдается иная картина: количество малых городов и численность их населения остается стабильными, средние города (с населением 10-50 тысяч человек) растут, в больших городах население уменьшается, все это делает американское сельское хозяйство более прибыльным;

- наблюдается дисбаланс между занятостью мужчин и женщин, около 300 городов переживают эту проблему особенно остро (в структуре экономики города преобладают мужские или женские рабочие места); в малых городах приходится 125 женщин на каждые 100 мужчин.

- началось старение населения, люди от 20 до 39 лет составляли только 30% российский городов.

генезис неолиберализма
inchief
kmartynov
Кризис накопления капитала, разразившийся в 1970-е годы, повлиял на все без исключения страны - выросла безработица и усилилась инфляция. Нарастала неудовлетворенность. Объединение профсоюзного и социального движения в городах практически во всех развитых капиталистических странах указывало на возникновение нового, альтернативного компромисса между капиталом и рабочим классом на этот раз социалистического толка... Коммунисты и социалисты приобретали все больший вес. И практически по всей Европе и даже в США популистские силы активно способствовали распространению реформ и росту влияния государства. Над интересами экономической элиты и правящего класса как в развитых капиталистических странах (Италия, Франция, Испания и Португалия), так и во многих развивающихся странах (Чили, Мексика, Аргентина) нависла явная политическая угроза. В Швеции известный план Ренна-Мейднера предполагал постепенный выкуп доли собственников в их бизнесах и превращение страны в рабоче-собственническую демократию. Одновременно все более ощутимой становилась и экономическая угроза существующим позициям правящей элиты. Одним из условий послевоенного устройства практически во всех странах было ограничение экономической власти правящего класса и перераспределение влияния в пользу трудящихся. Например, в США доля национального дохода, приходящаяся на 1% наиболее богатых граждан, упала с 16% (довоенный показатель) до 8% к концу Второй мировой войны и оставалась примерно на том же уровне в течение почти трех десятилетий. Пока сохранялись высокие темпы роста, ограничения, касающиеся правящего класса, не казались слишком значительными. Но одно дело располагать неизменной долей в растущем пироге. Когда же в 1970-е годы рост прекратился и реальные процентные ставки оказались отрицательными, а дивиденды и прибыли уменьшились практически до нуля, верхушка общества почувствовала угрозу...

Таким образом, мы можем говорить о неолиберализации либо как об утопическом проекте, призванном воплотить теоретическую модель реорганизации международного капитализма, либо как о политическом проекте, связанном с восстановлением условий для накопления капитала и власти экономической элиты. Я берусь утверждать, что на практике доминировала вторая из двух целей.

Дэвид Харви "Краткая история неолиберализма", с. 29-31.

Харви - профессор антропологии в Оксфорде. И описывает неолибералов он соответствующим образом - как забавное, но злобное племя. Один мой товарищ, которому неолиберализм очень нравится (правда в основном в теории, потому на отношения с друзьями он эту идеологию не распространяет), заявил в связи с этим, что Харви маргинал. Это очень хорошая характеристика.

(без темы)
inchief
kmartynov
...в силу некоторых особенностей советской экономики перед рекламой не ставилась задача продать товар. Наоборот, если нынешняя реклама пытается навязать зрителю привлекательный образ потребления, то советская реклама сознательно воспитывала в зрителе отвращение к потреблению рекламируемого товара в частности и материальных благ вообще. Если сегодня хорошая реклама должна вызывать у целевой аудитории обильное слюноотделение и непреодолимое желание купить, то хорошая советская реклама должна была вызывать у аудитории рвотный рефлекс и мысли о бренности всего сущего.

Товарищ понимает.