Category: экономика

Category was added automatically. Read all entries about "экономика".

inchief

денег нет как политика центробанка

Сворачивание разных декоративных отраслей экономики вроде образования и медиа мы все уже начинаем на себе ощущать. Люди постоянно входят и освобождают подоконники от лишних растений, оставляя голую батарею центрального отопления — трубу, идущую во все стороны, кроме которой (и холдинга Габрелянова в виде банки для окурков) России уже ничего не нужно. Саморедукцию России можно обсуждать по разным направлениям, и вот Пряников задает одну линию: это вроде бы сугубо технологическая политика Центробанка РФ, который все последнее время задирает процентную ставку, задрал ее до рекордных величин и останавливаться на достигнутом не собирается.

Да, процентная ставка ЦБ в 8% означает в свою очередь, что дешевых денег в стране нет, а это значит, что рисковать никто не намерен. Те, у кого есть деньги, намерены их перепрятать и сохранить, те у кого могли бы быть деньги, трижды подумает, прежде чем открыть новый проект, ну и так далее. Поэтому главное событие в российской журналистике за этот год — открытие в Прибалтике издания “Спектр” с бюджетом в несколько десятков тысяч долларов, что по Московским меркам даже на аренду офиса не хватило бы.

Потребительких кредитов я никогда не брал, поэтому с этой стороной жизни постсоветского человека лично не знаком совсем. И правда заключается в том, что все последние годы все население России торчало на потребительском кредитовании как на крокодиле. Но высокая ставка ЦБ и тут приводит лишь к тому, что кредиты становятся дороже, а шансов расплатиться за них у граждан меньше. Интересно, что разговоры о развитии кредитной грамотности у россиян соседствуют с рекордными ценами на кредиты, т.е., вообще говоря обладать кредитной грамотностью в Евросоюзе несравненно проще с самого начала.

Главным аргументом в пользу повышения процентной ставки ЦБ у нас называет борьбу с инфляцией. Но инфляция у нас все равно высокая, т.е. справляться не получается, тут бы хорошо остановиться, спросить себя, почему не получается, а не продолжать гнуть свою линию (правильный ответ – потому что инфляция в основном растет из-за роста тарифов и цен на продовольствие и пытаться влиять на нее, сокращая количество денег в стране, это как лечить рак арбидолом). Инфляция больнее всего бьет по бедным, и вот позитивная программа ЦБ заключается в том, чтобы защитить бедных от богатых и не дать, главным образом, некоторым бедным разбогатеть на дешевых деньгах и рискованных проектах. В итоге, как видно, по нашим отраслям экономики, перечисленным в начале, число рабочих мест падает, потребление падает – так держать, всем пожертвуем, лишь бы сбить инфляцию на 1%! Остается вопрос, что делать людям, которым срочно нужны деньги — ну, например, форс-мажор у них какой-то. Тут ответ ЦБ в виде процентной ставки в 8% предполагает позицию консервативую и духоподъемную: пишите челобитную, надейтесь, что царь поможет. Высокая процентная ставка — это способ отдать нас на милость государя. Вот Крым: вместо того, чтобы взять дешевые кредиты и сделать бизнес для российских туристов, люди там будут сейчас сидеть и ждать бюджетных денег, вытянутых их “материковой России”. Как-то все это нехорошо, что ли.

У Пряникова был этот ролик, а вот я еще один видел на эту тему. Посмотрите, какие-то неизвестные герои дерутся как черти за дешевые деньги. Работать, наверное. хотят.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

курс на индию

14_qtkJRxlM

Макиавелли учил, что, находясь у власти, для укрепления собственного могущества поддерживать нужно более слабую партию. Это позволяет создать противовес более сильному конкуренту, одновременно поставив слабых в зависимость и не дать сильным получить над собой власть. С этой точки зрения, России в поиске новых друзей на международной арене нужно сегодня держать курс на Индию.

Сторонники новейшего азиатского поворота в российской политике часто забывают, что Китаю уже сегодня трудно рассматривать Россию как равноправного партнера. Напротив Благовещенска на Амуре стоит китайский город Хэйхэ, который еще недавно был деревней, а сегодня насчитывает почти два миллиона жителей. Хэйхэ светит огнями в сторону «российской мглы», и это отражает экономическую динамику двух стран в течение последних двадцати лет.

Китай сегодня обладает второй в мире экономикой с объемом ВВП более 12 триллионов долларов. Россия же может похвастаться лишь шестым местом с 2,5 триллиона.

Дружить с Китаем, делать ему уступки и передавать технологии – значит принимать позицию «младшего брата», потенциально очень опасную для судьбы России, как тихоокеанской державы.

Между тем, еще в октябре 2000 года молодой президент Путин подписывает Декларацию о стратегическом партнерстве между Россией и Индией.

Terra America

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

а был ли экономический форум

Мировая изоляция России пока не состоялась. Все-таки РФ очень большая страна, и по своей географии, и по своей нефтяной экономике, седьмой сейчас, что ли в мире (хотя и с отставанием от бывшего младшего китайского брата). Инерция в этом вопросе очень велика, и все стороны, очевидно, надеются, что ставка на изоляционизм — следствие лишь временного припадка российских властей. GPS работает, VISA не уходит. Можно надеяться, что наш курс все-таки не Северная Корея, а хотя бы Китай (с точки зрения тамошнего политического климата). Если вы, конечно, оптимист.

Тут можно посмотреть на визитку отечественного «глобального капитализма»: Петербургский экономический форум. Главная сенсация содержательно там, конечно, великое интервью Игоря Иваныча Сечина для Forbes. А в остальном сенсаций нету, и это в частности значит, что крупного провала тоже не случилось. Говорить о том, что никто не готов ехать в России делать бизнес, рано. Несмотря на довольно жуткую инвестиционную атмосферу — возможно среди этих призраков для кого-то ходят девятизначные цифры.

Финансовые итоги форума пока не опубликованы, но об отсутствии какого-то грандиозного изоляционизма можно судить по количеству участников: приехало до семи тысяч человек, что меньше, чем в 2013 году, но заметно больше, чем в 2012-м, к примеру. Ключевой показатель такой социологии — это количество руководителей западных компаний, засветившихся в Петербурге. Их в этом году было 129, что действительно меньше, чем в последние годы (я посмотрел, больше 170 человек было в прошлый раз). Но определенно нельзя сказать, что “не приехал никто”.

Компании, которые при любом раскладе готовы вести бизнес в России, поступили вполне понятным образом: сделали жест и не вывезли на форум своих первых лиц, но отправили заместителей. Такая как бы тонкая дипломатия.

Встречал этих заместителей и ихнее начальство Путин с речью на тему, извините, “всем узбагоиться”, а вовсе не Мюнхенской речью-2: ну вроде как немного снизился наш милитаристский угар. И на том спасибо. Путин, насколько я слушал, высказался в том духе, что мы почти нормальные партнеры для Запада, хотя надо признать наши особенности, а Украина вообще пусть живет как знает, никто уже и слышать про нее не может. Если бы я искал тут какое-то ratio и сигнал, то сказал бы, что это “разрядка”.

Знаковая потеря для форума, естественно, отсутствие Меркель, которая в прошлом году была. Но это тоже можно понять в рамках простой дипломатической рациональности, избиратели бы не поняли личной дружбы с Россией в духе Шредера (Шредера сейчас активно разносят в немецкой прессе за его позицию).

Содержательно, я понял про этот форум три вещи:

Во-первых, контракты сейчас заключаются не на “перспективу”, поскольку никто не уверен, какая она, а на «давайте прямо сейчас сделаем». Отсюда такая настырность, по поводу газового контракта с Китаем, кстати, который даже слишком стратегический.

Во-вторых, взят курс на всяческое дублирование иностранных сервисов, отсюда Ростелеком, со своим «Спутником». Что из этого вырастет глобально — пока не понятно. Но если вы вдруг оптимист, то можете надеяться, что это и будет госзаказом на “технологическое перевооружение”. Медведевская модернизация ведь почему такой злой была? Потому что у нее не было никаких конкретных целей. Сейчас негативная цель сформулирована: иметь все свое, на всякий случай.

В-третьих, подавляющее большинство сделок заключалось с участием государства, хотя бы в качестве третьей стороны. К этому по-разному можно относиться, но факт, видимо, состоит в том, что сама по себе Россия в обозримом инвестиционном будущем никуда не денется — это все понимают, даже отъявленные скептики.

И в общем, я думаю, в нынешних раскладах мировой капитал в строгом соответствии с постулатами Маркса становится единственной силой, которая защищает нас от переезда в Средневековье. Капиталу нужны рынки, в частности российский, поэтому он постарается убедить российское правительство не строить тут пока Северную Корею. Именно поэтому, кстати, я думаю, что президент Порошенко — скорее хорошо для Украины. Лучше торговать, чем заниматься охотой на ведьм. Но это — к слову.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

что такое советская промышленная революция?

2013_is_allen

Роберт С. Аллен «От фермы к фабрике. Новая интерпретация советской промышленной революции». М.: РОССПЭН, 2013.

Уникальная в своем роде книга — ревизионистская работа оксфордского историка экономики, который пытается с объективистских и деидеологизированных позиций реабилитировать советский экономический эксперимент. Мы смирились с тем, что СССР развалился в силу его внутренних противоречий, а его успехи были слишком незначительными и купленными слишком дорогой ценой. Аллен спорит с этими тезисами, за исключением последнего — лежащего скорее в сфере политической теории и идеологии.

Оригинальная обложка из Принстона

Аллен выделяет шесть линий критики советской экономики.

1. В общемировом контексте СССР развивался не так уж быстро, его опережала Япония, а в последние десятилетия более высоких темпов роста добивались Южная Корея, Тайвань и, возможно, Китай.

2. Еще до 1917 года Россия встала на путь экономической модернизации. Если бы не революция, к 1980 годам уровень жизни в стране сравнялся бы с западноевропейскими стандартами.

3. Увеличение промышленного роста затронуло в основном тяжелую промышленность. Благосостояние простых людей не выросло.

4. Советская сельскохозяйственная политика провалилась.

5. Административно-хозяйственная модель центрального планирования была иррациональна, игнорировала ценовой фактор и потребителя.

6. Плановое хозяйство, возможно, оказалось эффективным способом развития в эпоху индустриализации, однако его оказалось недостаточно для стабильного технологического преимущества после 1970 года.

Краткие контраргументы Аллена выглядят следующим образом для каждого из этих пунктов.

1. Ряд исследователей отмечают исключительно высокие темпы роста советской экономики, которая была фактически единственным в 20 веке примером перехода большой страны из категории бедных и аграрных держав в категорию условно богатых. Единственная страна, повторившая этот путь — Япония. Такие страны как Аргентина и Уругвай, бывшие в начале 20 века в лагере богатых, показали, что возможен и обратный вариант развития — в сторону относительной бедности и отставания.

2. Перспективы развития царской империи, по мнению многих исследователей, были довольно мрачными.

3. После Второй мировой войны потребление в СССР стремительно росло. Есть данные о росте потребления между 1928 и 1940 годами.

4. Несмотря на критику коллективизации, многие авторы признают ее вклад в ускоренную индустриализацию страны.

5. Различные направления советской политики были связаны друг с другом и их нельзя рассматривать в изоляции друг от друга.

6. Замедление роста советской экономики связаны как с фундаментальными, так и, возможно, со случайными факторами вроде концентрации исследовательских кадров исключительно в военной сфере.

Аллен приводит данные, из которых следует, что в период с 1928 по 1970 год темпы экономического роста СССР находились на втором месте в мире, уступая только японским. Около 1970 года ВВП на душу населения в СССР очень показательно превысил аналогичные показатели для стран вроде Аргентины, считавшихся в начале 20 века развитыми.

При этом, доказывает Аллен, стартовые позиции СССР были плохими. Аграрная страна, где отсутствовали политические институты гражданского общества и экономические институты частной собственности, Россия была больше похожа на Индию, чем на Германию. Ревизионист Аллен утверждает, что если бы не сталинская индустриализация, развитие России сегодня находилось бы на уровне большинства стран Латинской Америки и Южной Азии. Основной аргумент, который он приводит — симуляция альтернативных сценариев развития, начиная с 1917 или 1928 года, без коллективизации и индустриализации. Аллен считает, что потенциала для экономического роста у России без этих мер не было, и вектор ее экономики остался бы в основном аграрным.

Замедление развития СССР после 1970 года Аллен связывает с Холодной войной и переориентацией технологического потенциала советской экономики на военные нужды, а также с внутренними факторами — окончанием эпохи избыточных трудовых ресурсов, черпавшихся из числа безработных в сельском хозяйстве, и выработкой природных ресурсов, находившихся в легком доступе.

«Советское руководство ответило на эти изменения, вложив огромные суммы денег в переоснащение старых заводов и развитие Сибири», — пишет Аллен. — «Это похоже на то, как если бы правительство США приняло решение о сохранении сталелитейной и автомобильной промышленности на Среднем Западе, переоборудовав старые заводы и обеспечив их рудой и топливом из северной Канады, вместо того чтобы закрыть предприятия в промышленном поясе и импортировать автомобили и сталь, произведенные на новых, ультрасовременных заводах Японии, закупающей дешевое сырье в странах третьего мира (что и было сделано). СССР нужен был политический курс, предполагавший закрытие старых предприятий и перевод рабочих на новые производственные площадки с высокой производительностью.

«Президент Горбачев был настолько решительным и изобретательным, насколько это вообще было возможно для советского лидера, однако он избрал ложный путь для своих экономических реформ. Пожалуй, ключевым достоинством рыночной системы является ее принцип, согласно которому управление экономикой не является компетенцией отдельно взятых индивидов, поэтому никто не обязан выдумывать решения постоянно возникающих проблем. Особенность советской экономики, которая изначально являлась ее сильной стороной, впоследствии стала ее главным недостатком. Рост экономики прекратился лишь потому, что руководству страны не хватило находчивости, позволяющей справляться с новыми вызовами времени», — резюмирут Аллен в конце книги.

Иными словами, если верить автору, вся окружающая действительность за окном — догнивание советской инфраструктуры, безумная РФ, — это результат отсутствия у советского политбюро воображения. И в альтернативной истории существовал не просто путь, похожий на китайский, без 90-х, но, может быть, и какой-то особый советский путь для XXI века. Перезагрузка должна произойти в 1970 году, когда советские граждане еще хотели верить в коммунизм. В этом всем, конечно, очень много вопросов.

Семинар Аллена в РЭШ в 2011 году.

Критики Аллена делают много частных замечаний к его тексту, но не предлагают, как кажется, масштабного опровержения самой логики ревизии советского экономического наследия. Пример рецензии — по ссылке. Впрочем, книга, насколько можно судить, не вызвала широкой научной дискуссии, в научных журналах находится всего 4-5 отзывов. Видимо, экономические историки верят, что капитализм не имеет альтернатив и искать плюсы в его аналогах — значит лишь напрасно терять время.

P.S. А еще отлично, что РОССПЭН со всей его — совершенно благородной — миссией десталинизаторства отваживается публиковать такие спорные книги.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

очень плохо сделано в китае

Пол Мидлер “Плохо сделано в Китае”. СПб: БХВ-Петербург, 2012.

Пол Мидлер, специалист по истории и культуре Китая, в течение двух десятилетий работает консультантом, представляющим интересы американских компаний-импортеров в КНР. Его работа, посвященная критике молодого китайского капитализма, стала международной сенсацией. The Economist и другие влиятельные издания включили ее в список лучших книг 2011 года, а в самом Китае она так и не нашла издателя из-за возможных санкций со стороны правительства.

Текст Мидлера читается как классический авантюрный роман. Представьте себе, что китайский таксист в Шанхае везет вас из аэропорта в отель. Вы договорились о цене в 20 долларов, но на глухой темной дороге китаец внезапно останавливает машину и заявляет, что он не может ехать дальше. Вот за тридцать долларов, наверное, он смог бы найти верный путь. Что вы станете делать? Спорить о цене и привлекать к разбирательству полицию? Это неправильный ответ, поскольку полицейский вряд ли встанет на вашу сторону. Искать новое такси среди ночи? Издержки будут слишком велики. Если вы достаточно пожили в Китае, говорит Мидлер, то вы знаете верное решение. Нужно согласиться с новыми требованиями таксиста, а потом, когда вы счастливо доберетесь до отеля, вручить ему изначально оговоренные 20 долларов. Эта китайская мудрость, увы, распространяется и на отношения между импортерами и местными производителями.

Стратегия последних, как показывает Мидлер, заключается в том, чтобы предлагать крупным международным компаниями заниженные цены на производство промышленных товаров на территории Китая с тем, чтобы затем постараться извлечь для себя двойную выгоду. Китайский производитель косметики, или игрушек, или промышленного оборудования может поставлять все эти вещи за себестоимость, однако это отнюдь не пример альтруизма или нерасчетливости. Дело не только в том, что на китайском рынке высокая внутренняя конкуренция за международные контракты. Главный ответ связан с тем, что любой китайский производитель, который вроде бы работает себе в убыток, в действительности постоянно манипулирует качеством произведенных товаров, изменяя по своему усмотрению их параметры и экспериментируя с их ингредиентами.

Если вы производите в Китае линейку шампуней, рассказывает Мидлер, вы никогда не можете быть уверенным, что это именно тот шампунь, который вы заказывали. Производитель может добавить туда более дешевый краситель или изменить форму флакона, а “честно сэкономленные деньги” положить себе в карман. Производство в Китае легко организовать (“все, что нам нужно, – это образец”, – любят повторять китайцы), в Китае нет никаких разрешительных и контролирующих государственных органов, никаких лицензий, и именно за отсутствие всего этого (а вовсе не за дешевизну рабочей силы) любят эту страну иностранные импортеры.

Однако в дальнейшем сотрудничество с китайцами для западных компаний превращается в настоящую войну на истощение. Китайские представления о деловой этике не предполагают запретов на обман партнера, при условии, что он его не заметил. Китайцы также очень любят “улучшать” товары, заказанные им американцами или европейцами. От мошенничества со стороны китайских подрядчиков не застрахованы даже крупнейшие корпорации. Пример – гигантский скандал в 2007 году вокруг свинца в игрушках производителя куклы “Барби” компании Mattel, когда с рынка было отозвано более 18 млн изделий.

Чем увереннее чувствует себя производитель, тем больше “экономии” такого рода он может себе позволить. Мидлер считает, что это целенаправленная стратегия, столь же популярная у китайцев, как и массовое и креативное производство подделок, чем в Китае, в отличие от других стран, гордятся.

Но манипуляции с качеством товаров – это еще не все. Готовность китайцев работать без прибыли проще объяснить, если мы посмотрим на реальную структуру их экспорта. Китай производит множество товаров, но практически не создает новых разработок. Все произведенное на территории страны – это копирование западных решений. Работая с крупными международными корпорациями, китайские подрядчики получают доступ к новейшим технологиям, идеям и материалам, которые они затем используют для создания собственных изделий, предназначенных для экспорта в страны “третьего мира”. Манипуляции с качеством и воровство – вот основа китайского экономического чуда, резюмирует Мидлер.

“Плохо сделано в Китае” разрушает главный миф современности, посвященной этой стране. Мы привыкли думать, что в Китае отличная экономика и очень плохая политика. Что уничтожение демократических свобод и социальное неравенство сочетается с невиданным ростом ВВП, который безудержно тащит мировую экономику ко все новым и новым высотам (об этом в контексте потребительской культуры нового Китая см. книгу Карла Герта “Куда пойдет Китай, туда пойдет мир”: Пер. с англ. Н. Мезина. – М.: ООО «Юнайтед Пресс», 2011. – 271 с. ). Мидлер мало говорит о политике, но демонстрирует, как в самом сердцу китайского чуда – экспортной промышленности страны – пролегает огромный рубец. Отсутствие технологической креативности и общепринятой деловой этики делает вывод мирового производства в Китай рискованной авантюрой, а всех нас – заложниками этого решения “невидимой руки рынка”. В самом деле, когда китайцы предложили американским компаниям выгодные контракты, никто не мог проследить долгосрочных последствий этого выбора. Теперь мировая экономика, по всей видимости, обречена зависеть от Химерики (Chimerica) – удивительного финансового симбиоза двух стран-антагонистов, описанного известным историком Нейлом Фергюсоном.

Мидлер не профессиональный журналист, но и не кабинетный ученый. В его книге вы не встретите ссылок на многочисленные научные труды, а все повествование строится как набор иллюстраций. Как, где и когда американские импортеры пытались заработать на китайцах, и что китайцы предпринимали в ответ, – вот основной сюжет этого текста. Его было бы полезно прочитать и российским чиновникам: условия для инвестиций, как показывает опыт Китая, создаются, когда этих чиновников совсем не видно.

http://morebo.ru/books-all/item/1345934245275

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

экономическая программа кремлевского непроекта

inchief

как американцы разучились делать автомобили

Пол Инграссия “Падение титанов. Сага об упущенных возможностях”. М., Карьера-Пресс, 2011. (Оригинальное название Paul Ingrassia ‘Crash Course. The American Automobile Industry’s Road from Glory to Disaster’. Random House, 2010)

Отличный актуальный перевод книги о том, как погибает американская автопромышленность. Обама выделил на ее спасение 100 млрд долларов налогоплательщиков, но и это не поможет GM и Ford справиться с растущей конкуренцией на внутреннем и мировом рынке. Очень поучительно для всех, кто собирается спасать “АвтоВАЗ”.

Originally published at kmartynov.com. You can comment here or there.

inchief

неомеркантелизм плюс реиндустриализация

Сегодня вечером в "Циолковском" обсуждают важную работу Эрика Райнерта "Как богатые страны стали богатыми и почему бедные страны остаются бедными". В дискуссии принимают участие издатель книги в России Валерий Анашвили и Борис Кагарлицкий.



Рецензия на книгу Эрика С. Райнерта “Как богатые страны стали богатыми и почему бедные страны остаются бедными”. М.: Издательский дом ГУ-ВШЭ, 2010.

Норвежского ученого Эрика Райнерта можно назвать ревизионистом от экономической истории. При этом в качестве ортодоксии, разумеется, выступают сегодня “неолиберализм”, то есть учение о том, что богатство и процветание является следствием свободной торговли и максимальной дерегуляции рынка. Тезис Райнерта состоит в том, что неолиберальная доктрина является ложной: в действительности, утверждает автор, богатство национальных экономик связано с комбинацией умеренного протекционизма, государственного регулирования и масштабных целевых инвестиций. Книга Райнерта была очень тепло принята в неокейнсианских и марксистских кругах, однако даже самые отъявленные “неолибералы” предлагают относиться к Райнерту серьезно. Ведь в отличие от большинства критиков laissez faire автором движет не идеологическая ангажированность, но тщательное изучение истории экономики. Согласно Райнерту, этот взгляд в прошлое делает очевидным, что роскошь свободной торговли доступна лишь индустриально развитым странам, а для всех остальных единственным рецептом остается старый добрый меркантилизм. Даже если построения Райнерта в итоге будут признаны ложными, они определенно заслуживают самого пристального внимания. Как показывает опыт отечественных дискуссий о начале Великой Отечественной войны, ревизионизм заставляет ортодоксов тщательнее делать свою работу. А это, в свою очередь, способствует росту научного знания и прогрессу.

Как известно, источником богатства современного мира была промышленная революция. К концу XVIII века жизнь обычного крестьянина в Западной Европе мало чем отличалась от жизни китайца и или индуса. Однако уже несколькими десятилетиями спустя разрыв начал нарастать. Европейцы богатели. Первый переход такого типа случился в Англии, и вопрос о том, почему это произошло именно в этот момент времени и в конкретном месте до сих пор является одним из самых интригующих в экономической истории и социологии. Вслед за Англией в гонку за создание национальной промышленности вступили другие страны, причем некоторые из них, такие как Южная Корея, сделали это совсем недавно. Вне зависимости от времени начала, констатирует Райнерт, всякая первичная индустриализация осуществляется под защитой протекционистских тарифов, прямых субсидий или передачи технологий извне. Лишь затем наступает момент, когда достаточно развитая экономика начинает свою поступательную интеграцию в процесс свободного обмена товарами с другими экономиками, находящимися на эквивалентном уровне развития. В качестве типичных примеров такого развития Райнерт указывает на индустриализацию США в XIX веке, а также на план Маршалла по послевоенному восстановлению Европы.

Фундаментально ревизионистский тезис Райнерта сводится к тому, что развитые страны нуждаются в совершенно иной экономической политике по сравнению с бедными странами. В интересах бедных стран препятствовать определенным видам торговли, таким как экспорт сырья и импорт промышленных товаров. Дешевые импортные товары, которые обмениваются на мировом рынке на сырье, ведут к негативным последствиям для национальной экономики: стагнации собственной промышленности, истощению запаса минеральных ископаемых, эмиграции из страны наиболее образованной части населения. Развития не происходит, вместо этого политика свободной торговли для бедной страны ведет лишь к краткосрочной минимизации социального недовольства.

В этом, согласно Райнерту, кроется разгадка известного экономического парадокса, согласно которому страны, богатые природными ресурсами, имеют меньше шансов на успех собственной индустриализации. Если у вас мало природных ресурсов, вы просто вынуждены вести на внешнем рынке правильную торговлю: то есть ввозить в страну сырье и экспортировать промышленные товары. Этот парадокс и его политические последствия, кстати говоря, подробно анализировался в книге Егора Гайдара “Гибель империи”. Думается, что Райнерту было бы о чем поспорить с отечественным экономистом.

Протекционизм на ранней стадии индустриализации является, по Райнерту, ключевым фактором, позволяющим получить от прибыль от национальной промышленности. Эта прибыль, в свою очередь должна быть реинвестирована в новые технологии. Когда модернизация завершена, необходимость в защитных мерах отпадает, и они начинают негативно сказываться на экономическом росте. Автор утверждает, что протекционизм может быть позитивным (как в некоторых странах Юго-Восточной Азии) и негативным (как в Латинской Америке). Кроме того, страны, которые начинают индустриализацию без поддержки извне, обязаны иметь доступ к крупным (внутренним или внешним) рынкам. Ключевой проблемой при этом является вопрос о том, в какой именно момент национальная экономика должна переходить от протекционизма к laissez-faire. Райнерт демонстрирует, что слишком поздний переход такого типа способен привести к стагнации экономики. Слишком ранний переход, однако, приводит к деиндустриализации, падению уровня заработной платы и социальному недовольству.

В сущности, соответствующие пассажи книги Райнерта прямо указывают на опыт российского перехода к рынку. К 1991 году наша страна имела очевидно неконкурентноспособную промышленность, так что либерализация экономической политики, пусть и неполная (в ВТО мы так и не вступили, в конце концов), обрекла отечественную индустрию на гибель. В то же время, как подчеркивает автор, лучше иметь неэффективную промышленность, чем не иметь никакой. Райнерт указывает, что бывшие советские республики, включая Россию, в 80-е годы были более развитыми государствами, чем сегодня. Деиндустриализация привела к депопуляции, а единственным плюсом оказалось, как и предсказано теорией Райнерта, краткосрочное насыщение потребительского рынка импортными товарами.

Основная проблема здесь заключается в том, что в стратегической перспективе деиндустриализация всегда оборачивается разрушением общественных
институтов. Во вполне марксистском духе Райнерт доказывает, что способ производства определяет социальные формы, а технологии и массовое промышленное производство являются ключевыми факторами, влияющими на рост общественного благосостояния, стабильность прав собственности и правление закона в обществе. Россия, таким образом, находится сегодня в состоянии барона Мюнхгаузена, все глубже погружающегося в болото. Экономическая модернизация невозможна без политических институтов, гарантирующих права собственности, а сами эти институты не могут появиться без мощной и современной национальной промышленности. “Создание и защита промышленности является созданием и защитой демократии”, - заключает Райнерт, предлагая российским баронам засучить рукава и крепко вцепиться себе в волосы. Норвежский экономист дает нам готовый рецепт развития: модернизация - это неомеркантилизм плюс реиндустриализация всей России. Впрочем, вряд ли неолиберальные ортодоксы в российском правительстве прислушаются к этим словам.

Райнерт заметил бы в этой связи, что они (как и все остальные ортодоксы) находятся в плену рикардианского мифа, предполагающего, в частности, что не существует качественной разницы между различными видами экономической деятельности. Центральное положение этого мифа таково: если мы оставим рынок в покое, он якобы постепенно выровняет различия между корпорацией Apple и жителями заполярных военных городков, занятых в натуральном хозяйстве. То, что этого не происходит в реальности, объясняется в рамках соответствующей мифологии постоянным вмешательством государства в экономику.

Однако даже если предположить, что просвещенные неомеркантилисты, подготовленные Райнертом, одержали в российском правительстве верх, путь России к процветанию все равно не будет простым. Все дело в том, что догонять развитые страны сегодня намного труднее, чем в прошлом. И для этого существует несколько объективных причин, перечисленных в книге. Во-первых, инновационная экономика оказывает двоякое влияние на рынок. Инновационные продукты позволяют компаниям получать высокие прибыли и, соответственно, увеличивать заработные платы своих сотрудников. Типичным примером тут может выступать технология поиска информации, используемая Google. Однако те же самые инновации могут приводить к падению прибыли в других отраслях промышленности. При помощи Google мы можем легко узнать, где купить самые дешевые авиабилеты, а это определенно снижает возможности авиаперевозчиков получать высокий доход. Во-вторых, на пути экономического развития сегодня стоит интеллектуальная собственность. Райнерт отмечает, что рост числа продуктов, защищенных авторскими правами, патентами и являющимися собственностью брендов, увеличивает разрыв между богатыми и бедными странами. Известный пример связан с усилиями фармакологический промышленности богатых стран по защите прибылей за счет запрета на производство дженериков. В-третьих, развитие современной индустрии движется от модели единого сборочного конвейера или производства к модульной системе, в рамках которой производство продукта распределено по планете, что делает его более прибыльным для развитых стран. В-четвертых, индустриализация современного типа способна обеспечивать рабочими местами все меньшее количество населения за счет автоматизации производства. Это усложняет задачу первичной индустриализации, сужая возможности внутреннего потребительского рынка и обостряя социальные проблемы. В-пятых, обучать высококвалифицированных рабочих для промышленности стало еще труднее и дороже, чем в прошлом, хотя их требуется меньше. И как со всем этим будут справляться Эфиопия, Индия или Россия, совершенно не ясно.

Книга Райнерта содержит в себе огромное количество фактов, теоретической информации, но кроме того - азартный дух интеллектуального бунтаря, призывающего думать самостоятельно и отвергать любые авторитеты. “Не делайте то, что вам говорят американцы, просто делайте то, что они делали сами”, - заключает Райнерт. Надо признать, что перевод этой книги на русский язык получился очень уместным и своевременным.

Источник: "Пушкин", №2, 2010

http://liberty.ru/columns/Kozlinaya-pesn/Neomerkantilizm-plyus-reindustrializaciya
inchief

моральная философия и конкуренция

Утром был в университете на круглом столе, посвященном конкуренции как проблеме моральной философии. Его организатор, Вадим Новиков (v_novikov) делает, по-моему, очень важное дело, пытаясь заставить разговаривать друг с другом людей с разным профессиональным и политическим опытом, с совершенно разным словарем и подходам к описанию общественных проблем. В данном случае экономисты (как академические, так и практики из ФАС), философы, социологи и правоведы обращались к вопросу о том, нуждается ли конкуренция в моральном оправдании, и если нуждается, то в чем оно может состоять.

Хороший отчет о мероприятии можно найти у Даниила Горбатенко (citizen_global). Мне довольно трудно было говорить в том языке, который использовался экономистами, но при этом очень интересно было послушать, как представляют себе социальную реальность, скажем, чиновники из ФАС, один из которых рассказал о том, что внутрифасовская коррупция самая опасная, а второй несколько раз повторил фразу о том, что "государство поступает мудро". Понравилось пространное, но весьма аналитичное выступление Кагарлицкого (бессмысленно применять к конкуренции моральные критерии, поскольку мораль - это свойство индивидов, а не институтов). Эта речь, кстати, удивила Юрия Кузнецова, последний потом говорил, что наконец-то услышал конкретную философскую и этическую позицию от марксиста, а не абстрактные слова о борьбе с капиталом, и что это был для него полезный опыт (sic!).

Поскольку вдаваться в технический анализ статьи Маккалума (ее можно найти по первой ссылке выше) мне не хотелось, я попробовал выступить в роли этакого Витгенштейна и поставить вопрос о том, как именно мы обсуждаем конкуренцию. Наше общество перегружено разными словами, которые зачастую поднимаются на флаги без прояснения их смысла. Левый и правый дискурс в экономической риторике правительства запутан донельзя, так что премьер-министр может одновременно говорить о важности развития конкуренции и борьбу со "спекулянтами". В обществе в этом отношении все обстоит еще более печально. Соответственно, диалогу между социалистами (конкуренция не является источником пользы и ее нужно ограничивать) и либералами (конкуренция является благом) не хватает осмысленности. Во многом ответственность за такое положение вещей лежит как раз на либералах, которые недостаточно часто и недостаточно доходчиво объясняют, чем же конкуренция так хороша. А говорить тут нужно в первую очередь о том, что конкуренция является не только двигателем рынков, но о том, что конкуренция позволяет в рамках общественной системы, в которой существует частная собственность, гарантировать такие безусловные политические и моральные ценности как свободу и равенство индивидов. Полезно помнить об одной весьма любопытной мысли Смита, согласно которой нищета является необходимой платой за свободу, поскольку общество, в котором нищета отсутствует действиями мудрого правительства, с неизбежностью является порабощенным этой всепроникающей властью регулировщика и распределителя.

Моральная философия при этом мало обращалась к проблеме конкуренции, что связано, на мой взгляд, с историческими причинами. Вершиной классической моральной философии остается кантианство. Иммануил Кант жил в то время, когда философы лишь начинали интересоваться вопросами торговли. И даже между Смитом-моралистом "Теории нравственных чувств" и Смитом-политэкономом "Богатства народов" существует некоторый существенный разрыв, восполнение которого требует от исследователя специальных усилий.

Экономисты немедленно возразили мне, что в действительности философы регулярно обращались к теме конкуренции, называя ее проблемой свободой выбора (в интерпретации австрийской школы конкуренции как таковой не существует, это абстракция, создаваемая исследователем, в реальности же мы сталкиваемся со свободой выбора покупателя на рынке, который может выбрать один товар или услугу и отказаться от другой). К сожалению, у меня уже не было времени, чтобы ответить на это возражение на самом круглом столе. Мне кажется, отождествление свободы выбора и конкуренции логически некорректно, поскольку можно представить себе обстоятельства при которых свобода выбора не будет вести к конкурентным эффектам. Например, в идеальной плановой экономике мой выбор между библиотекой и кинотеатром, по-видимому, не ведет к тому, что библиотека и кинотеатр начинают конкурировать друг с другом, поскольку обе эти организации находятся на государственном балансе и финансируются вне зависимости от колебаний числа посетителей.

Как бы то ни было, я думаю, что идея междисциплинарных дискуссий в таком формате, предложенном Новиковым, имеет хороший потенциал, и этот первый опыт оказался безусловно положительным.